Александр Долгов

Черное и белое рока в беллетристике, журналистике, графике

Рижский клуб любителей хронопортации(фрагмент повести)

Мне исполнилось двенадцать, когда не стало родителей, и с той поры уже минуло шесть лет. Два года назад мне вдруг выплатили компенсацию за их гибель, так появилась возможность оплатить обучение в университете. Будто оттуда в нужный момент отозвались, ведь на бюджетное отделение исторического факультета сам я вряд ли поступил. Как говорит мой дядя, старший брат отца, у которого я живу, — «матушка-лень родилась раньше меня». Что правда, то правда — ленив я до крайности, хотя «способности есть, и хорошие, только ума не хватает их приложить» (это тоже дядины слова). Куда бы я пошел учиться, неизвестно, но тут «свалились с неба» такие деньги... Двести тысяч долларов — сумма огромная. Но, поверьте: не раздумывая вернул бы их до последней копейки и в придачу отдал бы трехкомнатную сталинскую квартиру, переписанную на меня дядей к совершеннолетию, только бы они воскресли. Да разве такое возможно?

До сих пор не могу свыкнуться с мыслью, что мамы и папы давно нет. Удивительно, по ночам снятся порознь, а ведь умерли вместе, можно сказать в одно и то же мгновение, как в волшебной сказке. Но не сказка это, а страшная беда, когда оба были в самом расцвете. До сих пор не могу им простить, ну, чего ради родители вписались в этот злополучный рейс, летели ли бы после посещения Святых мест в Питер, нет, взяли билеты до Новосибирска — «прости, сынок, нас неожиданно пригласили на симпозиум, всего два дня работы и мы вернемся домой». Как же — вернулись... Остались на веки вечные на дне Черного моря во чреве искромсанного ракетными осколками самолета. Понимаете ли, военные учения там проходили! Человеческий фактор подвел! Не тот тумблер включили! «Только не надо делать из этого трагедию, ошибки бывают всюду», — сказал после катастрофы в оправдание президент со смешной для русского уха фамилией соседней братской страны, ответственной за крушение гражданского самолета. Что бы он сказал, если бы в сбитом самолете находились его сын или дочь. На самом деле — дочь. У него единственная дочь — я в «вике» специально посмотрел.

Наверное, не солгу, сказав, что не проходило и дня с тех пор, чтобы я не вспомнил о своих бедных родителях — и мысль о том, что я лишен простой возможности сходить к ним на могилку, терзала мою неокрепшую душу, хотя и утешал себя в дни особой горести: они для меня навсегда остались живыми и молодыми...

Вот и в тот, по-летнему теплый майский вечер, когда я маялся от безделья, бесцельно слоняясь по квартире, привычно думал о них. Недолго посидел за компьютером, но погружаться с головой в паутину интернета не хотелось, гулять — тоже. Может, почитать?.. Я был дома один, дядя задерживался на работе. Он — искусствовед, специалист по русской живописи, работает экскурсоводом в Русском музее. Экскурсии проводит в основном для иностранных групп, поскольку в совершенстве владеет немецким, но ему «не в лом» просто побродить по залам или подменить заболевшего коллегу, чтобы провести экскурсию со школьниками. Помню, как он рассказывал про одно внезапное замещение, которое едва не закончилась конфузом: сорванцы-пятиклашки во время дядиных заоблачных разглагольствований о высоком искусстве привязали бечевкой хлястик его пиджака к антикварной вазе, стоявшей на парадной лестнице второго этажа Михайловского дворца — короче, только хорошая реакция школьного педагога спасла положение — не иначе это был учитель физкультуры, — но юных экскурсантов дядя с тех пор побаивается. Наши соседи за глаза называют его женоненавистником, но это не так — слабый пол ему интересен, точно про это знаю: в моей маме, например, он души не чаял, и детей маленьких любит, — просто в жизни не повезло, не встретил свою половинку, а теперь, видимо, поздно, думать о женитьбе — в этом году мы справили его шестидесятилетний юбилей.

Когда хлопнула входная дверь, возвестив о запоздалом приходе дяди, я выглянул в коридор из гостиной и сообщил ему о том, что приготовил отличный грибной суп с перловкой — готовить я люблю и умею. В руках я держал вороненый томик Германа Гессе, который вытащил из книжного частокола на полке за пять секунд до явления моего дядюшки — «Степной волк». Книгу мне уже давно рекомендовали прочесть знающие люди, включая дядю, да все руки как-то не доходили, хотя она стояла себе на полке — меня дожидалась.

Дядя, сухо сообщив, что сыт и есть не будет, чем меня, понятно, обидел, сразу же уединился у себя в комнате, прихватив с собой целую кипу каких-то умных книг, он такой — книжный червь, с головой погруженный в любимое дело.

Ну, а я поплелся в гостиную, по дороге заглянув в оглавление: рекомендованный роман оказался на удивление небольшим и был добит парой-тройкой других произведений, мне дотоле неизвестных. В нетерпении я зашуршал на ходу листами книги, — предстояло прыгнуть на страницу 223... и тут мне под ноги спикировала старая открытка необычной квадратной формы. Я поднял ее: оказалось — не открытка, а цветная полароидная фотография — групповой снимок. Посмотрел, пригляделся внимательнее и остолбенел! Этого фото я никогда раньше не видел. На нем был мой молодой папа в красной ветровке, на одной руке он держал двухгодовалого карапуза в синем комбинезоне, то есть меня, в другой — я всмотрелся, и мне показалось, что это — чёрный томик Германа Гессе (!), а рядом стоял... — ни за что не догадаетесь! — сам Виктор Цой! Надо же — про него говорят — «Человек в черном», а тут он в синих джинсах и светлой куртке. Может, и не он?.. Я перевернул фотку и увидел размашистую подпись, сделанную белым маркером по черному квадрату оборотной стороны снимка: «Удачи! В. Цой», а внизу, на белой рамке уже шариковой ручкой и другим почерком, чтобы не забыть время и место: «13. 08. 1990, Юрмала, улица Йомас, дом 48» и совсем в уголке — время «14:05».

Да-а, дела...

И в это самое время круглосуточно работающий комп «дзынькнул», сообщив о том, что в электронный ящик свалилось очередное письмо. Не знаю, чего ради, я прервал размышления об ошарашившей меня фотографии и решил глянуть, от кого послание — скорее всего автоматически — согласитесь, что это вполне можно было сделать и позже. Увидев адресата и дату отправки письма, обомлел... потерял дар речи... у меня отвисла челюсть... со мной чуть не случился удар, — всё вместе и по отдельности! Забыв про Цоя и «Степного волка» я попытался «врубиться»... мать честная! — да письмо-то ИЗ БУДУЩЕГО! Отправлено с моего же адреса, под моим ником, то есть самим мной и датировано годом, когда мне должен был «стукнуть полтинник» — просто охренеть! К письму прилагались три вложения, отображенные в окне браузера декоративной скрепкой, «фенькой», характерной для Hotmail, услугами которой я пользуюсь по привычке всю сознательную жизнь — да, знаю-знаю, это нетипично для отечественного пользователя, ну, что поделать, если я — белая ворона. Озадачили меня и четыре латинские буквы, заявлявшие тему: WCTM. Ума не приложу, что бы означал этот буквенный квартет, совершенно ни о чем мне не говорящий. Первое, что я испытал, был испуг — мы все страшимся всего неизвестного, необъяснимого, и я поставил галочку в «квадратике» и отправил сообщение в корзину с прочим мусором, и тупо уставился на экран. Сердце отчаянно билось, готовое вылететь из грудной клетки, я с трудом перевел дыхание, ещё не осознавая, с чего это вдруг так переволновался? Не прошло, наверное, и минуты, как в папку «входящие» плюхнулось ещё одно письмо — в «теме» стояла строчка-разъяснение «дело касается родителей».

Я в смятении хлопнул крышкой ноутбука, стремясь поскорее избавиться от пугающей неизвестности.

Чтобы как-то прийти в себя и успокоиться я пошел на кухню и дрожащими руками приготовил себе большую чашку горячего шоколада. Пил его нетерпеливо, жадно, обжигая язык и небо, отбивая зубами по тонкому фарфору мелкую дробь, точно морзянку. Тягучий сладко-приторный напиток мне явно пошел на пользу. Придя в себя, я постарался собраться с мыслями, — что же такое со мной приключилось?..

«Дело касается родителей» — фраза, заявленная в теме второго письма, заставила вернуться в гостиную. Я поднял крышку ноутбука, включил компьютер. По обыкновению, он загружался довольно быстро, наверное, секунд двадцать-двадцать пять, но на этот раз мне показалось, что он «грузится» бесконечно долго. Наконец все заработало, я забрался в почтовый ящик и ахнул — все окно браузера оказалось забитым «нераспечатанными» письмами, отмеченными, как и положено для непрочитанной почты, жирным шрифтом. Письма приходили чуть ли не каждые десять секунд, будто по составленной заранее программе... Темы всех писем по-прежнему касались родителей, кроме самого первого. Для начала я кликнул на него — нужно было разобраться, что это за таинственная аббревиатура из четырех букв. К тому же мне позарез хотелось узнать, кем подписаны странные письма, и тут меня ожидало разочарование — никем. Совершенно одинаковые короткие послания, и все без подписи. Адресат и ко мне обращался не по имени, а использовал в тексте лишь обезличенное местоимение «ты», хотя мог бы, к примеру, окрестить меня по-свойски «стариком», к примеру, что, наверное, меня бы весьма позабавило.

На самом деле поначалу я оторопел, а потом разозлился: письма-то, хоть и короткие, казались откровенно шизоидными. Судите сами: мой великовозрастный визави на полном серьезе сообщал мне о существовании портала времени, якобы находящегося в мужском туалете ресторана «Рига» в одноименной гостинице одноименного города (!?) Вот тут и дошел до меня истинный смысл англоязычной абракадабры («инглиш» я, кстати, знаю неплохо, но «дойч» — еще лучше, поскольку окончил известную всем «Петришуле»). Она — эта абракадабра — означала не что иное, как «машину времени в сортире»! Вот так просто. Что за идиотизм? В конце послания мне предлагалось добровольно сделать выбор (привожу цитату): «либо всю жизнь черпать дерьмо лопатой из клозета, либо изменить историю — спасти героя и самому стать им...» Это он намекал на Виктора Цоя, предлагая смотаться в Ригу прошлого века, чтобы предотвратить известную всем автокатастрофу.

И ни слова о родителях! Я все письма перелопатил — н и ч е г о! Открыл все приложения — их было прикреплено по три к каждому письму с соответствующими названиями «устав клуба», «алгоритм хронопортации» и даже... «полезные советы» — нигде ничего!

Вот сволочь — ведь сознательно запустил «пулю» — приманку насчет родителей, чтобы заставить меня перелопатить его «сортирное руководство» и...

Н и ч е г о! Только душу растравил... Я нажал «мышкой» на слово «ответить» и ожесточенно застучал по клавиатуре, не стесняясь в выражениях, — настрочил разгневанное письмо. Отправил.

Через пару секунд дзынькнуло. У меня. Письмо возвратилось, что означало: «мяч влетал только в одни ворота», у моего неведомого адресата стояло что-то вроде обратного клапана — оттуда письма приходили исправно, а отправить туда я был бессилен. В бешенстве я хлопнул крышкой ноутбука.

Вот так я и узнал об этом чертовом клубе. Мыслей о том, что это был элементарный розыгрыш, ловко устроенный кем-то из друзей или недругов, у меня почему-то не возникло. Более того, я сразу уверовал, что послание пришло каким-то образом из будущего от меня самого — сомнений на этот счет не было никаких. Я ощущал это всей кожей — верилось и все тут. Другое дело — что с этой «клозетной информацией» делать дальше?! — я пока не знал... На удивление, дядя, погруженный по самую макушку в высокое искусство, все-таки уловил мое нервозное состояние, стал допытываться, отчего я не в своей тарелке, что мне пришлось объяснить невезухой с латинским языком. «Я знаю, что ничего не знаю», — буркнул я уныло на латыни. А что я мог ему еще сказать? Впереди действительно маячили экзамены, заранее вызывавшие мандраж, а истинной причине он бы все равно не поверил. Короче, посвящать его в эту дерьмовую историю (в прямом и переносном смысле) с самого начала я не планировал — уж как-нибудь сам разберусь. Да к тому же человек я, говоря начистоту, — довольно скрытный, мне бы в разведке работать аналитиком, а не в универе на лекциях штаны просиживать.

С тех самых пор писем из будущего больше не приходило, что, конечно, тоже держало в постоянном напряжении, не давая расслабиться и возникал закономерный вопрос: а каким это образом там стало известно, что послания дошли и прочитаны? Да, ответить на него я, как ни старался, не мог... Поначалу хотел даже сбросить их в «корзину», забыть раз и навсегда о загадочном эпизоде, но так и не решился — а вдруг существует то, что нам пока в диковину? Да и по совести говоря, не хотелось рвать тонкую ниточку надежды. А вдруг — это действительно единственный, невероятный — хоть пока и неясный — шанс спасти родителей?.. Так и оставил mailы нетронутыми — ладно, думаю, что будет, то будет.

Незаметно подкатило время летней сессии, следовало пока не поздно хвататься за учебники, дабы не завалить экзамены. Учился я, как уже упоминал, «через пень колоду», тянул себе лямку наук, особо не надрываясь, но особых опасений о неудах не было. И действительно три экзамена спихнул на «госоценку», то есть трояк, один — на заслуженное «хорошо», а вот последний, пятый — ненавистную латынь — все-таки завалил. И тут дело было даже не в моих способностях, может, у другого преподавателя я вырубил бы даже твердую «четверку», но только не у «Обморока» — уж больно злопамятным он оказался. (Это я про Валентина Петровича, нашего преподавателя латинского языка, говорю, — «Обмороком» студенты прозвали его с незапамятных времен из-за нездоровой худобы и вечных синюшных кругов под глазами — видимо от чрезмерного курения). А все потому, что как-то на занятиях по глупости или под дурное настроение назвал латынь мертвым языком: мол, кому он сегодня нужен — разве что фармацевтам да упертым юристам может быть. «Что, скажете, не мертвый!? Однозначно мертвый»... Понятное дело, «Обморок» оскорбился до глубины души и решил поквитаться со мной на экзамене. Я особенно не переживал, надеясь через пару деньков спихнуть мертвый «хвост», но не тут-то было — Валентин Петрович не без удовольствия, издевательски глядя мне в глаза, сообщил, что переэкзаменовка состоится не сейчас, а осенью: «Готовьтесь, молодой человек, — говорит, — времени у вас предостаточно!», и укатил по-быстрому на курорт в Минеральные Воды, видимо, поправлять не на шутку пошатнувшееся здоровье, у меня же лето оказалось подпорченным перед неминуемым поединком с преподавателем.

Вот тогда-то я и получил заказное письмо из Риги. Я шел за ним на почту, и состояние было сродни тому животному страху, которое я испытал, распечатывая футуристические послания от самого себя. К моему изумлению в конверте оказалось вполне реальное приглашение на мое имя для оформления визы в Еврозону от некоего Шпилькина Ильи Даниловича, проживающего в Риге по адресу улица Элизабетенс дом такой-то квартира такая-то. Уму непостижимо, кто такой этот Шпилькин, — не было у меня никаких знакомых во всей Латвии. И вообще, судя по найденному в книге полароидному снимку, побывал в Риге с родителями в младенчестве, и, конечно, ничего не мог помнить; никаких ассоциаций не приходило на ум, наверное, еще и потому, что отец с матерью ничего не рассказывали об этой поездке. «Может, это знакомый родителей — кто знает?» — размышлял я.

Не мудрствуя долго, набрал в поисковике нужные данные и, что вы думаете, сразу же получил ссылку на официальную страничку этого перца, если это действительно тот Шпилькин И.Д., Как выяснилось, Илья Данилович — известный рижский профессор истории пятидесяти лет, предлагавший (среди прочих гуманитарных услуг) курс лекций по истории Ливонии и организацию пешеходных экскурсий для туристов. «Прогулки по средневековой Риге» — так называлась одна из них, на которую я отчего-то сразу обратил внимание. Для связи предлагался номер мобильника, но звонить, чтобы узнать, тот этот Шпилькин или не тот, счел преждевременным — я еще ничего не решил для себя, всерьез сомневаясь, справлюсь ли я с поставленной задачкой и каким образом... Ведь мне не предложили никакого определенного плана, — полагалось действовать на свой страх и риск по обстоятельствам, никакой конкретики, ничего.

Я снова взялся за инструкции из будущего, полез в злосчастный электронный письмовник, с тщанием пересмотрел все приложения — на поверку, кстати, они оказались не столь обширными и подробными, видимо, составлялись по-быстрому, наспех, — инструкций по спасению «иконы русского рока» там не нашлось. Несложный, почти что тривиальный алгоритм перехода во времени был, краткий устав клуба из пяти коротких пунктов был, немногочисленные советы были, — на них я и сосредоточил внимание. Предлагалось взять в поездку из отцовской фонотеки — ни много ни мало — пару кило винила, я пробежался глазами по списку из двенадцати наименований, и меня чуть не стошнило от нафталиновых имен — сплошное ископаемое рок-старье — и кому оно нужно?

Но, видимо, в будущем на этот счет было другое мнение, следуя поставленному условию, я тут же полез на антресоли, куда отец самолично забросил все грампластинки после того, как «кукукнулась» его ископаемая «вертушка» еще советских времен, давно отжившая свой срок. Новой он покупать не стал, поскольку начинался век «цифры».

Целый день я угробил на пыльные виниловые раскопки, тщательно осмотрел все пластинки, — всё, что нужно нашел: вынул из конвертов в надежде отыскать хоть малейшую зацепку, скрытый знак, ответы на мучившие меня вопросы. Но пока тщетно... Весь винил оказался в идеальном состоянии, пластинки — не «запиленные», кроме альбома «Vanilla Fudge» — на «яблоке» первой стороны красовалось огромное чернильное пятно-клякса, затруднявшая чтение списка песен. И кто его только здесь поставил? Какой нерадивый любитель пионеров американского психодела? Этот невзрачный по внешнему виду конверт оказался крайне потрепанным (ещё и с оторванным правым верхним уголком), и почему-то был запрятан в отдельную картонную коробку Ленинградского завода грампластинок, примостившуюся рядом с шершавой бетонной стеной.

Да, кстати, не удивляйтесь моим меломанским познаниям, в чем-чем, а в рок-музыке я шарю как подлинный профессионал, основательно подкованный благодаря стараниям своего знатока-папашки — он меня многому успел научить, светлая ему память. Ладно, с виниловым заданием я вроде как разобрался, и альбомы перекочевали с антресолей прямиком в рюкзак и затем в мою комнату.

Вторым пунктом в списке рекомендаций значился Игорь Покровский по прозвищу Пиночет или просто Пиня для своих, известный как ближайший друг Цоя. О нем я, конечно, слышал и кое-что знал — благодаря прочитанной в свое время культовой книжке «„Кино“ с самого начала», приобретенной отцом через год после смерти Цоя, но лично с Пиночетом знаком не был, и мне теперь предстояло с ним встретиться и познакомиться («кровь из носу» — так было сказано в послании). Вопросов по поводу необходимости этой встречи, у меня не возникло — и дураку ясно: раз Пиночет — ближайший друг Виктора, то однозначно мог пролить свет на трагедию и соответственно помочь мне нащупать пути спасения Цоя. Правда, координат его не указали, что меня особо не волновало. Уж кто-кто, а я его без труда найду... Забыл с вами поделиться: я уже больше года сотрудничал с рок-н-ролльным журналом — строчил для них статьи на правах фрилансера. Таких нештатников в журнале было пруд пруди — в основном, конечно, молодняк типа меня, но попадались и старички с именем. Так что я легко мог обо всем справиться в редакции — не откладывая позвонил туда, трубку взял сам Долгов, их главный редактор, я озвучил просьбу, и он тут же продиктовал номер телефона, только предупредил: «Как говорится, услуга за услугу: нужно написать репортаж с одного из ближайших мероприятий», имея в виду вояж знаменитого клавишника Кита Эмерсона, афиши сольного проекта которого с эффектно горящим концертным роялем пестрели в Питере на каждом углу, и предложил срочно ознакомиться с творческим наследием британской группы ELP. Что ж, я был не против.

Завладев мобильным телефоном Пиночета, позвонил ему, представился, как и принято в подобных случаях, журналистом, сказал, что хочу взять интервью для «Fuzz». Тот не удивился — мои коллеги по перу время от времени пытали его насчет звездного дружка, как правило, в июне или в августе перед известными памятными датами. Теперь, правда, стоял жаркий июль... Пиночет сказал, что ненадолго отбывает из города и предложил встретиться сегодня или после возвращения. Я, не раздумывая, произнес: «Сегодня», и он сходу пригласил меня к себе домой.

Терять время в моем положении резона не было, я торопился на встречу в надежде на то, что Пиночет воспоминаниями прольет свет или поможет нащупать дно в загадочной истории. Подробности того дня были крайне важны для меня: каждая незначительная деталь, всякая мелочь, любой нюанс могли стать неожиданным ключом для расшифровки посланий. Вот почему они так четко отпечатались в моей памяти, и потому я столь последовательно и скрупулезно могу привести их здесь почти в репортажном стиле, тем более, что ощущал себя при встрече не студентом-горемыкой с хвостом по латыни, а настоящим журналистом. " О, святая простота!... — самонадеянной молодости«, — добавил бы я сейчас на ненавистном «мёртвом языке».

Игорь с незапамятных лет жил в ухоженной пятиэтажке — дом ведомственный — на углу улиц Кузнецовской и Варшавской. Доехал на метро до «Электросилы», а дальше пешочком по Московскому проспекту до Кузнецовской — идти не больше двадцати пяти минут быстрым шагом. Повернул направо, и вот он дом сталинской постройки такой же, кстати, как и наш с дядей, фасад самый обычный кирпичный без особых архитектурных излишеств, во дворе будка с охранником, внизу домофон, набираю номер квартиры, мне мгновенно открывают дверь, и я пулей взлетаю на последний, пятый этаж — лифта здесь нет. Чувствуется, что в парадной недавно сделан ремонт, стены чистые без граффити, не вымаранные скабрезными надписями, на окнах новехонькие стеклопакеты, на подоконниках красуются пальмы в горшках. На этом фоне старая обшарпанная дверь родом из шестидесятых со щелью-проемом для почты разительно контрастирует с ухоженной лестницей. Звоню в дверь, и тотчас раздается яростный лай собаки, дверь распахивается настежь, и... ко мне на грудь бросается здоровенная немецкая овчарка — такое ощущение, что дверь открыла сама собака — от испуга я даже отпрянул назад. «Лайма, свои», — рявкает Пиночет, облаченный в джинсы и футболку. Лайма, которая, впрочем, не собиралась меня кусать, лаяла больше для проформы, по-быстрому меня обнюхала и тут же дружелюбно завиляла хвостом, уткнувшись мне в бок слюнявой мордой, чтобы я ее погладил. Седовласый Пиночет приглашает в гостиную. Квартирка со знакомой планировкой — у меня такая же, только трехкомнатная, — а здесь по левую сторону гостиная, прямо — маленькая комната, справа ванная с туалетом и кухня, в туалете рядом с унитазом архаичная ножная педаль со сливом — еще работает, а у нас с дядей давно снята. Прохожу в спальню, она же гостиная — кругом фирменный винил, прямо горы виниловые, даже постель завалена нераспечатанными альбомами в блестящей целлофановой упаковке. Как похвастал Пиночет, «самый качественный японский винил, только что получил из Токио» — классический набор британского хард-рока «Black Sabbath», «Uriah Heep», «Deep Purple», короче, все то, что пользуется спросом до сих пор. Перепродажа грампластинок для Пиночета, как и всегда, главная статья дохода. Я сажусь в низкое кресло у стены напротив большой двуспальной кровати, достаю блокнот и шариковую ручку (терпеть не могу записывать интервью на диктофон), осматриваюсь. Плотные гардины на широком окне пропускают мало света. В глаза бросается большой портрет какой-то царской особы, я ошибочно принял ее за царевну Анастасию, но Пиночет говорит, что это — царица Александра Федоровна. Тут же рядом с ним знакомый мне по газетным и журнальным публикациям фотопортрет царской семьи Романовых. Вся стена у изголовья кровати увешана изображениями Божьей Матери, Иисуса Христа, святых угодников, великомучеников — я насчитал более десятка икон разных размеров. Признаться, я ожидал здесь увидеть скорее какой-нибудь рок-н-ролльный иконостас... Обратил внимание на миниатюрное пожелтевшее, еще дореволюционное фото в простой деревянной рамочке: однорукий инвалид в солдатской фуражке, одетой набекрень по тогдашней моде, находящийся, судя по интерьеру, на лечении в лазарете. Спрашиваю: «Кто это?» «Дед, воевавший в Первую мировую за царя и отечество». В общем, известный рок-н- ролльщик на поверку оказался патриотом и монархистом. («Ну, как же — вся наша семья преданно служила царю...») В углу комнаты громоздилась навороченная стереосистема — тюнер, магнитола, вертушка, по бокам от нее высились огромные черные колонки. Здесь же рядом с ними на стене висел приколотый булавками хорошо знакомый мне постер с ликом Виктора и типографским оттиском его автографа под портретом. «А реального у меня нет, — с грустной улыбкой произносит Пиночет, будто отвечая на мой вопросительный взгляд, — был один подписанный плакатик, так я его знакомому подарил, потом уже после гибели Витьки, просил вернуть, но тот наотрез отказался». Игорь без лишних предисловий ставит на сильной громкости альбом «45» — идеальный фон для откровенного разговора о Цое: «Очень люблю этот альбом, а еще „Черный“ — без слез слушать его не могу...» Мой интервьюируемый сам легко разговорился и, кстати, на животрепещущие для меня темы, по ходу разговора выясняю поразительную вещь — оказывается, Пиночет побывал на последнем рижском концерте группы «Кино», ездил в Ригу специально для этого, чтобы повидаться там с Виктором, хотя все и произошло почти случайно — новость для меня, имеющая первостепенное значение, просто бомба, я слушал затаив дыхание, хотел узнать больше подробностей. Вот что он мне рассказал:

— Об этом концерте я узнал через знакомого, того самого, которому отдал плакат. Из Риги я хотел привезти кассетный магнитофон с колонками, по слухам, он там свободно продавался и стоил недорого. Сергей — так звали моего приятеля — сказал: «Поехали вместе», Он был рижанин, а учился в ленинградском вузе: «Купишь маг, и заодно сходим на концерт». Сам он очень хотел получить автограф Цоя. И еще интересное совпадение — его дворовые друзья детства играли в довольно известной, по рижским меркам, рок-группе, которая должна была играть на «разогреве» перед «Кино», от них-то он и узнал о предстоящем концерте.

Пиночет приехал в Ригу 13 июня, и ровно через два месяца, 13 августа, в 14:05, судя по надписи на памятной фотке, мы с папой в Юрмале случайно встретились с Цоем у ювелирного магазин... Что же из этого следует, какой вывод напрашивается, как это связать воедино, чтобы справиться, казалось бы, с нереальной задачей — спасти последнего героя и... родителей?

Мы проговорили битых три часа, за это время Пиночет рассказал много интересного: как он посетил гримерную группы «Кино» перед концертом, буквально нашнигованной «киношной» рекламной продукцией — футболками, плакатами, календарями, вспомнил во что был одет Виктор, и кто находился с ним в артистической комнате, что там конкретно происходило, а также, как прошел сам концерт. Поведал и о том, что попросил Цоя перед выходом на сцену спеть для него песню «Мои друзья идут по жизни маршем», но тот по какой-то причине не выполнил просьбы, возможно, потому, что не говорил в тот вечер с публикой напрямую, пел песни без конферанса; а старых вообще не спел. И самое важное, что это был последний раз, когда он видел в живых своего друга Витьку и, честно говоря, сам Витька, его общее состояние ему жутко не понравилось — уж больно уставшим он ему показался, уставшим от всей этой бесконечной концертной суеты.

Уже прощаясь, едва ли не в дверях я зачем-то спросил Пиночета о том, какую музыку он предпочитал слушать в 90-м году, спросил, даже не ожидая ответа, по какому-то наитию, — кто ж такое вспомнит почти через двадцать лет. Но он вспомнил, заставив меня содрогнуться...

— Американский психоделический рок. «Vanilla Fudge» — мне тогда безумно нравилась эта группа. Сейчас покажу.

Извинившись, он вернулся в гостиную и через пару минут вынес потрепанный временем аляповатый альбом с оторванным правым уголком(!), при виде которого я вовсе потерял дар речи.

— Эту редкую пластинку, — пояснил Пиночет, — я выменял тогда в Риге за проходку на концерт «Кино».

— А у кого выменяли, не помните? — глухим голосом спросил я, предчувствуя ответ, и сам испугался ожидаемого.

— Да у какого-то паренька, — на минуту задумавшись, точно вспоминая подробности того обмена, произнес он, — неприметный такой паренек был в черной бейсболке с каким-то клеймом — хоть убей, не вспомню каким. Он сказал, что тоже из Питера, и что знает меня, мол, встречались в клубе филофонистов. С тех пор я больше его не видел, — и, помолчав, добавил, — кстати, вы чем-то схожи — один типаж.

Меня аж перекосило от этих слов, но Пиночет, ничего не заметив, повертел перед моим носом знакомым конвертом, потом вытащил из него вороненый блин пластинки, аккуратно зажал ее ребра между ладонями и, как заправский филофонист, с наслаждением поиграл плотной пластмассой, наслаждаясь упругим звуком вибрации винила. Я же... успел разглядеть чернильное пятно-кляксу на одном из «яблок», — нисколько не сомневаясь в том, что эта грязная отметина красовалась именно на первой стороне пластинки. С ужасом предположил: если проверить заводские номера «близняшек», если б я вздумал их проверить, они оказались бы абсолютно идентичными! Как такое возможно — две абсолютно одинаковых пластинки? В голове просто не укладывалась подобная хрень, — когда, в каком измерении и каким образом эта старая пластинка раздвоилась, материализовалась в два идентичных предмета, параллельно существующие в одном и том же времени? И что означало это парадоксальное раздвоение лично для меня? Неужто мне действительно суждено восстановить кем-то нарушенную реальность, а для этого вернуть отцовскую пластинку в прошлое, чтобы устранить создавшийся временной парадокс? Интуитивно я чувствовал, что дело обстоит именно так. Я как мог спокойно пытался разобраться в дьявольском клубке своих вопросов и своих же ответов. Как же эта чертова пластинка попала в отцовскую коллекцию? Я не знал и вряд ли узнаю, а вот пиночетовская — ясно как — получена из моих собственных рук от меня в Риге в июне 1990-го года. Только в моей памяти этот факт еще не зафиксирован, поскольку я этого еще не совершал(!), хоть это событие уже произошло. С ума можно сойти! Значит, для того, чтобы устранить этот парадокс, следует изъять пластинку из отцовской коллекции и отправить ее в прошлое к Пиночету и таким образом разрешить проблему? Так ведь? Ну, это проще простого — с этим справится любой начинающий путешественник во времени... Другое дело — достаточно ли этого для спасения родителей и Цоя?.. На этот вопрос ответа я не находил, да и кто мог мне его дать, ведь отныне я должен был за всё отвечать сам. И после некоторого колебания я решил рискнуть. Да, попробовать стоило!

Конкретного «плана по спасению» по-прежнему не возникало, — один сумбур и переполнявшие меня эмоции, но, как говаривал один великий французский полководец, «главное ввязаться в бой, а там посмотрим...» В моем же аномальном случае (немного перефразируя) — «влипнуть в историю, а там посмотрим...» И я немедленно подал документы в латвийское консульство для оформления визы.


Скрыть

Читать полностью

Скачать

ЦОЙ. ЧЕРНЫЙ КВАДРАТ Фантастическая киноповесть

Тукумский район. 15 августа 1990 года. 12:28

 

Всякой собаке нравится такая погода. Солнечно, легкий ветерок. Можно валяться в траве и дремать до самого вечера, а вечером отправиться в поселок, где всегда чем-нибудь угостят. Ну а сейчас и солнца хватает.

Пес дремлет на пригорке возле пустого шоссе, которое в двух десятках метров делает крутой поворот направо. Неподалеку от собаки валяется газета – ее, видимо, выбросили те, кто проезжал мимо, кто вместо газеты мог выбросить и гораздо более полезные вещи, например, остатки обеда. Порывы ветра перелистывают страницы, словно невидимый читатель пытается найти в газете нечто важное для себя.

И вдруг собачья идиллия рассыпается вдребезги. Ветер все-таки отрывает газету от земли, и, покружив ею немного в воздухе, опускает прямо на собаку. Пес испуганно взвизгивает, отскакивает в сторону, к дороге. Газета раскрывается прямо перед ним. Если бы пес мог читать, он увидел бы заголовок с оборванным концом: «Две жизни Рудоль...» Под заголовком находится черно-белый фотоснимок пилота в летном шлеме, смотрящего из кабины самолета. Пес глухо рычит – внутри него неожиданно просыпается ярость.

И, вторя его рыку, на шоссе появляется «Москвич» темно-синего цвета, в салоне которого можно разглядеть только силуэт водителя. Машина стремительно приближается – ее скорость перевалила за 130. Заметив собаку, водитель бьет по тормозам – жуткий визг разрезает воздух. «Москвич» выносит на обочину, она пересчитывает несколько столбиков ограждения, затем, словно оттолкнувшись от них, разворачивается и вылетает на встречную полосу. Именно в этот момент из-за поворота выползает туша рейсового «Икаруса». Удар настолько сильный, что собака от страха вжимается в землю.

 

Алма-Ата. 15 августа 1990 года (за семь часов до автокатастрофы)

 

Рашид Нугманов лежит с открытыми глазами на диване в своей собственной квартире. Спит он или нет – понять трудно. Но когда начинает звенеть будильник, Рашид сразу же нажимает на кнопку. Какое-то время он еще лежит на спине и смотрит в потолок. Потом встает, идет мимо комода, на котором стоят три разных телевизора – один большой, второй, рядом, поменьше, а третий, совсем миниатюрный, на корпусе большого. Все телевизоры работают. На экране большого – военная хроника, одинокий мотоциклист мчится мимо горы с заснеженной верхушкой, опять хроника. На экранах двух других рябь и картинка сетки. Из большого телевизора доносится приглушенный женский голос:

– Хочешь, я убью его?

Мужской голос удивленно спрашивает:

– Кого?

Женский голос отвечает:

– Мне за него больше десяти лет не дадут. Отсижу и вернусь...

Нугманов проходит на кухню, включает газ, ставит на плиту чайник со свистком. Затем идет принимать душ. Свист чайника заставляет его закрыть кран душа и вернуться на кухню. Он наливает чай, садится за стол. Но пить не спешит. То, что беспокоит Рашида, еще не обрело форму мысли, это пока лишь смутные предчувствия. Телевизоры продолжают свою независимую жизнь. Женский голос говорит шепотом по-японски:

– Я люблю тебя, Виктор.

«Виктор!». Теперь Рашид знает, что делать. Телефон рядом, на столе. Нугманов снимает телефонную трубку, набирает сначала 8, потом длинный номер. На другом конце тянутся длинные гудки. Но Рашид ждет. Каспарян должен быть дома. Наконец заспанный мужской голос отвечает:

– Алло...

– Юрик, привет. Это Рашид. Где сейчас Витя?

Телефонный сигнал соединяет солнечную Алма-Ату с дождливым Ленинградом. Он проходит по подземным проводам на окраину в Купчино, в один из жилых домов, после движется вверх в квартиру Каспаряна, где в трубке становится голосом. Сам Каспарян в трусах стоит у телефона с закрытыми глазами и вяло отвечает:

– Витя с Наташей под Ригой... Раш, я только приехал оттуда час назад... Я спал.

– Прости, что разбудил. Мне нужно срочно с Витей поговорить. У него есть там телефон?

– Нет.

После небольшой паузы Рашид спрашивает:

– Адрес помнишь?

– Постой, сейчас посмотрю...

Каспарян берет записную книжку, листает, говорит адрес. Его слова становятся электрическим сигналом и летят в Алма-Ату. Рашид, получив адрес, быстро кладет трубку.

 

Тукумский район. 15 августа 1990 года. 12:05 (за 23 минуты до автокатастрофы)

 

В середине дня рыба клюет плохо, но зато вода теплая. Да дело и не в улове, а в процессе. Виктор Цой, голый, стоит по пояс в воде и в очередной раз забрасывает удочку. Размеры озера подстать улову – в ведерке на берегу плещется пара мелких рыбешек. Чуть подальше припаркован темно-синий «Москвич-4112».

Вдруг со стороны дороги появляется очаровательная шатенка – худенькая, коротко стриженая, невысокого роста, в узких джинсах и в футболке. Это Наташа Разлогова, подруга Виктора. Размахивая крохотным бумажным листом, она кричит:

– В-и-и-т-я-я!

Виктор оборачивается и улыбается: она появилась совершенно неожиданно, и ему это вдвойне приятно. Он говорит нарочито грозным голосом:

– Тише, ты! Всю рыбу мне распугаешь!

– Тебе срочная телеграмма, – Наташа снимает босоножки, закатывает джинсы и идет по воде к Виктору.

Цой в недоумении разворачивает бланк «Молнии», надрывает корешок, читает текст и начинает хохотать. Наташа непонимающе смотрит на него.

– У Раша от предстоящих съемок, по-моему, совсем крыша поехала! – говорит Цой и показывает Наташе текст: «СЛЕДИ ЗА СОБОЙ ТЧК БУДЬ ОСТОРОЖЕН ТЧК 15 СЕНТЯБРЯ НАЧАЛО СЪЕМОК НА МОСФИЛЬМЕ ТЧК РАШИД».

 

Тукумский район. 15 августа 1990 года. 12:28

 

Виктор ведет машину, Наташа на пассажирском сиденье. Дорога успела нагреться и воздух над асфальтом дрожит. Виктор вжимает педаль газа до упора.

– Витя, не гони... – просит Наташа.

Но Цой словно не слышит. Стрелка плавно переваливает за отметку 100 км/час и двигается дальше – 110, 120, 130... Машина начинает вибрировать. Наташа тревожно следит за стрелкой спидометра, потом, обидевшись, отворачивается. Она смотрит в окно и видит лежащую на пригорке собаку. Ветер несет ком газеты и бросает прямо на псину.

– Смотри, собака...

Собака вскакивает. Наташа вдруг чувствует, что должно произойти нечто непоправимое, ее взгляду на мгновение представляется лицо Виктора в зеркале заднего вида: оно распадается на части, на мелкие осколки, девушка вскрикивает, и реальность сжимается, начинает расплываться, вибрация охватывает весь мир.

Виктор быстро сбрасывает скорость и говорит примирительным тоном:

– Ладно, не бойся...

– Терпеть не могу, когда ты гоняешь.

В этот момент из-за поворота навстречу выезжает «Икарус». Виктор легко уводит машину в сторону, и «Москвич» с автобусом разъезжаются безо всякого столкновения. Через несколько минут машина Виктора поворачивает на проселок, но реальность уже стала другой. И далеко впереди возвышается гора Фудзияма, вершину которой покрывает снег.

 

Алма-Ата. Ноябрь 1982 года

 

Рашид Нугманов работает в «Обществе охраны памятников истории и культуры КазССР». Ему 28 лет. Общество расположено в многоэтажном здании в центре Алма-Аты. Фасад здания украшен огромными часами. Сейчас они показывают без одной минуты шесть. Когда большая стрелка встает на отметке 12, в здании сразу же раздается звонок, сообщающий об окончании рабочего дня.

Из здания выходят сотрудники общества, среди них Рашид. Его можно сразу заметить по пышным усам. Он никуда не торопится, рассеянно смотрит по сторонам, закуривает сигарету. К нему обращается девушка-казашка:

– Рашид Мусаевич!

– Да, Ажар… В чем дело?

– Вы помните, что завтра в девять утра совещание в министерстве?

– Помню.

– За вами заедет домой директорская машина в восемь двадцать.

– Хорошо.

– До свидания, Рашид Мусаевич!

– До свидания, Ажар!

Нугманов смотрит сквозь сигаретный дым на проезжающие мимо машины. «Так ли я живу, то ли я делаю?»

После окончания Архитектурного института в 1977 году он несколько лет проработал по специальности. Сначала в одной конторе, потом в другой… И здесь на него возлагают большие надежды, ему светит повышение…

Рашид голосует на дороге, пытаясь поймать такси и еще не знает, что уже начал кардинально менять свою жизнь. Что через восемь месяцев мечта стать режиссером воплотится в реальность, и он поступит во ВГИК. А пока он останавливает такси, садится в машину. Говорит таксисту:

– Вы можете проехать по Кирова мимо ТЮЗа?

– Прокатить по Броду? Нет проблем, командир, – отвечает таксист, разворачивает машину и едет в сторону Брода. Так народ называет улицу Кирова. На фасадах домов мелькают гигантские лозунги «Слава КПСС!» и портреты членов Политбюро.

Такси останавливается у дома. Рашид расплачивается с шофером.

Рашид открывает дверь, входит в подъезд. Далее – лифт: первый этаж, второй, третий… На уровне четвертого этажа он останавливается. Рашид покидает лифт и входит в квартиру, которая начинается с длинного коридора. Далее идет гостиная, старинную обстановку которой – шкаф с большим зеркалом, камин, письменный стол (примерно того же возраста, что и шкаф) и комод – дополняют вполне современные предметы: бобинный магнитофон, электронные часы, два телевизора, стоящие на комоде рядом друг с другом. Нугманов включает оба: на одном появляется заставка программы «Время», которая сменятся лицом диктора: «Здравствуйте, товарищи!»; на другом – трансляция хоккейного матча. Рашид не смотрит, идет на кухню, открывает холодильник, достает початую бутылку кефира. Пьет из нее. Берет с корпуса холодильника миниатюрный переносной телевизор и ставит на большой, на тот, который продолжает показывать хоккей.

На другом – диктора сменил видеоряд: бегущий по платформе метро человек, крупный план рук, шкурящих поверхность лепнины на потолке…

Рашид включает маленький телевизор в сеть. На экране появляется рябь. На экране большого телевизора внезапно обрывается трансляция хоккея, появляется картинка с симфоническим оркестром. Звучит вступление к «Патетической симфонии» Чайковского.

– Что за чертовщина, – бурчит Рашид, переключает на другую программу, – там показывают военную хронику.

Рашид убирает звук телевизора и включает бобинный магнитофон. Бобины с пленкой начинают медленно крутиться, сквозь треск и шип пробиваются звуки гитары. Это запись подпольного концерта одной из рок-групп.

На гитаре пока не играют, ее настраивают.

– Какая струна не строит? – спрашивает гитарист у зала.

– Четвертая, – подсказывают из зала.

– А четвертой здесь и нету, – весело отвечает гитарист.

Ответ вызывает смех в зале и улыбку у Рашида. Затем, уже более серьезно, тот же голос объявляет:

– Для вас играют Виктор Цой – гитара, вокал – и Алексей Рыбин – гитара, вокал. Группа ГАРИН И ГИПЕРБОЛОИДЫ.

Затем начинается песня:

 

Где твои туфли на «манной каше»

и куда ты засунул свой двубортный пиджак….

 

Рашид садится за старинный письменный стол, достает тетрадь, начинает писать. Сначала заголовок крупно и размашисто: «Король Брода»; под ним – текст-вступление: «Мурик, 16-летний юноша с грустными и честными глазами, который был королем Брода целых два года…»

Он пишет не отрываясь, не глядя в телевизор.

Из динамиков магнитофона доносится другая песня Цоя («На кухне»):

 

Ночь, день, спать лень.

Есть дым, да и черт с ним...

 

К ночи Нугманов незаметно для себя засыпает. Телевизоры вместо передач начинают показывать рябь. Магнитофон продолжает работать на холостом ходу, хвостик пленочного рекорда монотонно стучит о крышку. Рашид спит за столом, положив голову на исписанные листы тетради. Вполне возможно, что ему снится Цой. Ведь Рашид уже знает о его существовании, но Цой пока еще ничего не знает о Рашиде. Однако их встреча уже предопределена…

Электронные часы с зелеными цифрами показывают время: 01:59.

 

Ленинград. Ноябрь 1982 года

 

Раннее утро. Пустое шоссе у подножия горы Фудзи. Из предрассветной мглы с ревом выскакивает мотоцикл и стремительно проносится мимо. Рычание мотоцикла слышится еще несколько секунд, а затем, окончательно затихнув, его сменяет звук идущих часов.

Цой видит это во сне, однако часы тикают одновременно и по эту, и по ту сторону Витиного сна.

Они показывают без одной минуты шесть утра. Часы стоят на стуле возле кровати, где под одеялом лежат двое – Виктор и Марьяна, его жена. Марьяна не спит. Она с нежностью смотрит на мужа.

Через минуту, предупреждая звон будильника, Марьяна нажимает на кнопку. Та щелкает. Виктор спит чутко и сразу открывает глаза.

– Доброе утро, герой, – шепчет Марьяна, улыбаясь Виктору.

– Доброе утро, Марьяша, – отвечает Виктор, – представляешь, мне приснилась гора Фудзи…

– Что, хочется в Японию?

– Очень!

Через час Виктор едет в метро. Ему уже изрядно осточертел этот почти каждодневный путь. Сначала до Пушкинской, затем бегом по эскалатору, через вокзал, на платформу, к электричке, которая вот-вот готова тронуться, но он все же успевает и впрыгивает в последний вагон.

А затем уже по поезду, под скороговорку машиниста: «Доброе утро, товарищи. Наш поезд проследует со всеми остановками до станции Пушкин. Просьба в вагонах соблюдать чистоту и порядок», – идет через полупустые вагоны к голове электрички. Там, наконец, можно встать в тамбуре и спокойно покурить, поглядывая сквозь замызганное окно на то, как с шумом, пылая огнями освещенных окон, проскакивают встречные поезда, полные людей; стоять и слушать, как стучат колеса поезда.

 

…электричка везет меня туда, куда я не хочу…

 

Виктор криво ухмыляется, подсмеиваясь над самим собой. Наконец, станция Пушкин. Цой выходит на платформу, спускается к городу. Только-только начинает светать.

До Екатерининского дворца двадцать минут быстрым шагом. И когда Виктор подходит, вокруг дворца плывет еще утренняя полумгла, и великолепие архитектуры оценить по достоинству невозможно.

Цой работает лепщиком. Его дело – потолки, точнее, реставрация фризов в огромном зале. Он стоит на высоких козлах под потолком и зашкуривает поверхность лепнины. На нем спецодежда, голову обхватывает бандана, все его лицо, включая ресницы, в белой пыли. В дверях зала появляется мужчина в такой же спецодежде, как у Цоя, только чистой. Это мастер, он пришел с проверкой. Виктор видит его краем глаза, но никак не реагирует.

– Цой,– говорит мастер начальственным тоном, – ты опять сегодня опоздал.

Виктор продолжает работать, будто ничего не слыша. Пыль словно снег садится на его лицо. Только в отличие от снега, она не тает. Мастеру нужны извинения или хоть какая-нибудь реакция.

– Как всегда играешь в молчанку, – говорит он раздраженно, – посмотрим, что ты скажешь, когда я лишу тебя премиальных…

Мастер, так и не получив ответа, поворачивает к выходу. Цой показывает ему «fuck» и бурчит себе под нос:

– Лучше б я пошел к врачу...

В дверях мастера чуть не сбивает мужик в грязном комбинезоне, явно с похмелья. Мастер чертыхается, а мужик, не давая ему опомниться, говорит:

– Михалыч, помираю… дай рупь до завтра…

Мастер, оглядываясь на Цоя, увлекает за собой подчиненного и выходит из зала. До Виктора доносятся лишь обрывки разговора:

– Михалыч, а ты не в курсе, почему вчера вместо хоккея балет по телеку показывали?

– Ну, Рокотов, ты святой человек, – Брежнев умер.

Виктор, не прислушиваясь, продолжает монотонно шкурить лепнину.

Внезапно он неосторожным движением руки сбивает кожу с одной из костяшек правой руки. На ней выступает кровь. Виктор прикладывает ее к губам. И эхом десятилетней давности в его сознании звучит стишок:

 

Тот, однако, не дурак,

У кого полно собак.

Потому что без собак

Жизнь идет совсем не так.

Вон, смотри-ка, у моста

Сидит такса без хвоста.

Тут вписался в интерьер

Длинномордый скотч-терьер.

Вот сидит, живот убрав,

Очень важный волкодав…

 

Виктор вспоминает изостудию Ленинградского Дворца пионеров. Ему тогда было десять лет. Он, как и другие дети, сидел в большой комнате и рисовал. Тогда Витя рисовал собаку, большого черного пуделя. Он даже не заметил, как пришла его мама и начала о чем-то говорить с преподавателем. Но когда Витя ее увидел, сорвал рисунок с мольберта и, подняв над головой, побежал ей показывать.

Мама улыбнулась и подала Вите знак: мол, тише, чуть позже, сейчас я разговариваю… Витя хорошо расслышал фразу учителя: «Если захочет, мальчик рисует очень хорошо. А если нет, то заставлять его нельзя…»

 

Ленинград. Сентябрь 1973 года

 

Детская художественная школа, где занимается Витя, находится в центре города, на канале Грибоедова, в доме напротив Львиного мостика.

Цой рисует вместе с другими учениками натюрморты. На столе преподавателя стоит ваза с фруктами – белый виноград, персики, яблоки. Волосы Виктора, выгоревшие от солнца, почти рыжие – он недавно вернулся домой из Кзыл-Орды, где гостил у дедушки.

Между рядами ходит преподаватель, делая замечания. Он останавливается напротив Цоя и говорит:

– Молодец, Витя… вот здесь добавь темный тон. Пока в лидерах Цой, думаю, что ему достанутся на десерт фрукты.

Сосед Вити, хулиганистый мальчишка-ровесник, сидящий впереди Цоя, поворачивается к нему лицом и зло шипит:

– Зря стараешься, Джапан! Все равно все самые известные художники – русские!

Витя не обращает на него ровно никакого внимания, продолжая рисовать. Такому внутреннему самообладанию можно позавидовать – к нему мальчика приучила частая смена школ в начальных классах.

Сосед грозит Вите кулаком.

 

Ленинград. Ноябрь 1982 года

 

Отвлекшись от воспоминаний, Виктор смотрит на свои руки. Его ладони в трещинах и порезах.

Обратный путь также проходит в полутьме, уже вечерней. На вокзале висят траурные флаги. В полумгле красное кажется совсем черным и сливается с черной каймой. В поезде Виктор занимает место у окна: вагон почти пуст. Он раскрывает блокнот. В его голове крутится утренняя фраза Марьяны «Доброе утро, герой». Размышления прерывает шум: навстречу полупустому поезду, в котором едет Виктор, проносится забитая до отказа людьми электричка.

 

Доброе утро, последний герой!..

 

Вечером, уже в квартире, взяв в руки гитару, Виктор продолжает работать над песней. Он сидит на кухне и поет с героическим пафосом, выпятив вперед челюсть. На столе лежит блокнот с текстом. Текст правленый, почерк различим, только буквы местами написаны вкось и вкривь. Внизу страницы черновые рисунки.

 

Доброе утро, последний герой!

Доброе утро тебе и таким, как ты.

Доброе утро, последний герой…

Здравствуй, последний герой!

 

В квартиру входит Марьяна, но Виктор ее не замечает. Марьяну захватывает песня, она начинает в такт музыке кивать головой и притопывать ногой. Ее воображение рисует Виктора, стоящего на сцене большого зала с музыкантами КИНО. Их лица неразличимы. Она явственно слышит электрический вариант песни «Последний герой», видит полный зал людей, видит, как из стоячего партера тянется к ее мужу лес рук очумевших фанов.

Виктор берет последний аккорд, замечает Марьяну, застывшую в дверях.

– Ну, как? – спрашивает он жену.

– Класс! – с восторгом отвечает она.

 

Москва. Октябрь 1985 года

 

В 1984 году Рашид поступил во ВГИК на режиссерское отделение. Первый год он безвылазно просидел в стенах института, делая бесчисленные спектакли, этюды, постановки – просто набивал себе руку. Москва изменила Рашида и внешне – он сбрил усы и от этого стал чуть моложе, подстать большинству своих однокурсников.

Рашид неторопливо идет по коридору института и не замечает, что за ним по пятам, словно тень следует парень, по виду настоящий хиппи – патлы до плеч, весь в джинсе. Это студент операторского отделения ВГИКа Леша Михайлов.

Рашид останавливается под табличкой «Место для курения», прислонившись спиной к стене, и закуривает. Леша Михайлов стоит неподалеку, нервно пускает дым и время от времени посматривает на Рашида. Он, хотя и учится на старшем курсе, значительно моложе Нугманова и стесняется первым начать разговор.

– Что? Нос грязный? – с усмешкой спрашивает Лешу Рашид

– Да нет, – смущается Леша, – просто хотел выразить свое уважение. Восхищен твоими постановками!

– А-а-а, ну, спасибо… Какие проблемы?

– Понимаешь, я должен снимать курсовую работу, этюд по освещению, мне нужен режиссер. Мне хочется сделать фильм… о роке. У меня есть черно-белая пленка, камера, есть архивные кадры американского рок-фестиваля в Вудстоке…

– Вудсток, откуда? – удивился Рашид

– Долгая история… Потом как-нибудь расскажу. Короче говоря, мне нужен режиссер. Возьмешься за дело?

– Да ты что, старик! Я же еще второкурсник, мне не положено снимать самостоятельно.

– Ерунда все это. Было б желание! Я помогу! У меня лапа в деканате.

– Желание снимать, конечно, есть.. Только вот о чем снимать… У нас же есть свое тут под боком! В Ленинграде такие классные группы!

– АКВАРИУМ?

– Не только АКВАРИУМ. АЛИСА, ЗООПАРК, а еще КИНО. Слышал про таких?

– Честно говоря, нет.

– КИНО – абсолютно честные ребята! Это действительно актуальная музыка! Давай сделаем фильм полностью о питерском роке – он того достоин.

Они ударяют по рукам. Рашид спрашивает:

– Тебя как звать-то?

– Михайлов. Леша Михайлов.

– А меня…

– Тебя – Рашид, я знаю.

 

Ленинград. Апрель 1986 года

 

Встречу с человеком, который впервые снимет на пленку эпизод из истории группы КИНО, Цой назначил в вестибюле метро «Владимирская». Музыканты, Виктор Цой и Юрий Каспарян поднимаются по эскалатору. Оба лохматые, с длинными волосами. Оба в длинных черных пальто. Каспарян в солнцезащитных очках. Он спрашивает Цоя:

– А что за режиссер-то?

– Нугманов, Рашид… Кинчев сказал, что он приятный мужик, со своими, правда, фишками… Хочет снимать фильм о ленинградском роке.

Они сходят с эскалатора.

– Ну, и где наш мэтр? – спрашивает Каспарян.

Цой, показывает на Рашида:

– А вон, стоит у стенки, видишь? Тоже весь в черном, наш человек.

Затем они, уже втроем, идут через проходные дворы к ленинградскому Рок-клубу. Рашид рассказывает:

– Я сейчас пишу сценарий. Он называется «Король Брода». Это центральная улица в Алма-Ате – улица Кирова, там в начале шестидесятых стали собираться первые стиляги. Тогда она и стала «Бродом». Я все это хорошо знаю, потому что таскался туда за старшим братом Муратом… Первые магнитофоны, первые записи, первые рок-н-роллы – все это мое детство. Мне кажется, Витя, ты запросто мог бы сыграть главного героя будущего фильма… – Виктор от такого неожиданного поворота хмыкает. – Да-да, не удивляйся, ты тот человек, который мне нужен. А твоя песня про папу-битника – идеальная музыкальная иллюстрация к будущему фильму. Впрочем, – Рашид грустно вздыхает, – …«Король Брода» – это полнометражное кино. И пока я не закончу ВГИКа, о нем речи быть не может. Мне просто не разрешат снимать большое кино. Но студенческую короткометражку можно снять уже сегодня. Это будет импровизированный фильм о ленинградском роке. Полный эксперимент!

– А в чем эксперимент-то? – спрашивает Цой.

– Это фильм без сценария… – продолжает увлеченно Рашид, – без декораций… без репетиций… без профессиональных актеров… Это будет «жизнь врасплох», как называл такое кино Дзига Вертов. Смотрели его фильм «Человек с киноаппаратом»?

Цой и Каспарян переглядываются и в недоумении пожимают плечами.

– Ну, это неважно, – еще больше возбуждаясь, говорит Рашид, – важно другое – что наш фильм станет пощечиной всему папиному кино. – Глаза у Рашида загораются, словно новогодние лампочки. – Кинчев и Гребенщиков уже согласились сниматься. Майк, думаю, тоже подпишется, – я сегодня с ним по этому поводу встречаюсь. А вы как настроены?

Цой смотрит на Каспаряна и шутливо его спрашивает:

– Юрик, ты хочешь нанести пощечину папиному кино?

– Да, – простодушно отвечает Каспарян.

– Ну вот, значит, мы будем сниматься в этом фильме, – говорит, улыбаясь, Цой.

– Отлично! – Рашид и Виктор бьют по рукам.

– А как фильм-то будет называться? – спрашивает Каспарян.

Рашид, театрально подняв правую руку вверх, взмахивает ею, словно кучер хлыстом, и смешно щелкнув языком, на всю улицу громко кричит:

– Й-й-я-х-х-а-а!

Все смеются. В этот момент они как раз подходят к подворотне дома, табличка над которой гласит: «улица Рубинштейна, 13».

 

Ленинград–Москва. Май 1986 года

 

«Йя-хха» – жизнь врасплох. Поэтому реальность фильма и жизнь музыкантов, как и самой съемочной группы в эти дни становится единой. Сплошное кино.

Платформа Московского вокзала. Из вагона только что прибывшего поезда «Москва-Ленинград» выходят заспанные Рашид и Леша. На плече у Леши громоздкая кинокамера с треногой. Платформа быстро заполняется людьми.

Площадь Восстания с высоты птичьего полета – она заполнена транспортом и людьми, Рашид и Леша с камерой пересекают в человеческом потоке Невский проспект; проходят по Владимирскому проспекту мимо кафе «Сайгон».

Рок-клуб на Рубинштейна, 13. Поющий на концерте Кинчев с воздетыми руками. Беснующаяся толпа, среди которой – Рашид и Леша с камерой.

Майк Науменко бьет ногой в дверь подъезда заброшенного дома. Дверь без петель, как могильная плита валится наземь, поднимая столб пыли. Надпись на щите «Стой! Опасная зона!». Майк поднимается по лестнице вверх.

Раннее утро. Пустой Невский проспект. Рашид и Леша с камерой проходят мимо светофора, мигающего желтым цветом.

Дискотека «Невские звезды». Сквозь толпу к сцене пробивается группа ЗООПАРК. Общая куча-мала. В руках Майка резиновая гитара, которая гнется в разные стороны, когда он, дурачась, играет на ней.

Майк бредет по развалинам. Рашид и Леша с камерой идут вдоль канала у Михайловского парка.

Они покупают билеты в Москву, проходят мимо бюста Ленина к платформе. Следующим утром они снова идут мимо бюста-близнеца Ленина, стоящего на Ленинградском вокзале в Москве.

Нугманов держит в руках проявленную пленку: профиль Майка на фоне кирпичной стены, пускающий в камеру дым Цой, просто смотрящий в камеру Гребенщиков. Нугманов стоит возле полки с кинопленками, на них надписи: «Майк», «Цой», «Гребенщиков».

Баширов и Гребенщиков в профиль смотрят друг на друга. Баширов и Гребенщиков стоят у стены и по-хулигански мочатся на нее.

Ленинградский вокзал, поезд, Московский вокзал, Ленины, стоящие лицом друг к другу, Рашид и Леша с камерой идут через Львиный мостик. Музыканты группы КИНО направляются к «Волге»; стоят у автомобиля; Цой, улыбаясь, пускает дым в камеру; поезд мчится в сторону Москвы; Георгий Гурьянов грозит кулаком в камеру; поезд мчится в сторону Ленинграда – на монтажном столе проматывается кинопленка, и в зрачках Рашида мелькают кадры из будущего фильма.

Цой и Каспарян у стены дома. Майк смотрит в зеркало. Кинчев на сцене с воздетыми руками. Цой бросает в топку печи уголь. Гребенщиков облизывает губы. Поезд мчится в сторону Москвы…

Рашид и Леша с кинокамерой идут по двору кочегарки, заваленному горой угля. Из трубы кочегарки валит черный дым. Скорость движения пленки нарастает. Рашид стоит напротив полки с пленками; берет с полки одну из коробок.

Совковая лопата, стоящая у стены. На черенке лопаты – перчатки. Рука в перчатках берет лопату. Цой идет по коридору кочегарки с лопатой в руке. На нем футболка с надписью «SPIN». Цой бросает уголь в топку. Из трубы кочегарки валит дым. Поезд мчится в сторону Ленинграда. Перематывается кинопленка. Рашид за монтажным столом режет ее ножницами… Поезд мчится в сторону Москвы. Цой в кочегарке поет под гитару немногочисленной тусовке; пускает дым в камеру. Майк разбивает зеркало. Группа КИНО исполняет песню «Дальше действовать будем мы».

Рашид в просмотровом зале смотрит последние кадры фильма. Окончательный вариант монтажа ему нравится.

 

Киев. Июль 1986 года

 

Через два месяца Цой снимается еще в одном фильме – «Конец каникул». Съемки проходят в Киеве. Но пока группа КИНО еще на борту самолета, приземлившегося в аэропорту «Борисполь».

Женский голос объявляет по трансляции:

– Тильки що прызэмлывся летак из Лэнинграду…

Эта фраза веселит музыкантов. К самолету подъезжает трап. Стюардесса открывает дверь и из белого брюха «Ту-134» поочередно выходят Цой, Каспарян, Тихомиров, и Гурьянов. Все одеты в черное, все держат гитарные кофры, кроме Гурьянова. На нем светлая футболка, клетчатые штаны. На фоне остальных пассажиров КИНОшники смотрятся инопланетянами.

В вестибюле их встречает парень лет двадцати с хвостиком – студент режиссерского факультета Сергей Лысенко. И пока они идут по коридорам, Сергей рассказывает о последствиях чернобыльской аварии:

– Ну, подумаешь, бабахнуло! Жизнь все равно продолжается! Просто надо пить как можно больше красного сухого вина, и никакая радиация вам не страшна…

Они быстро добираются до гостиницы «Славутич», где для группы забронированы места, подходят к дородной тетке-администратору, восседающей за стойкой. Она расплывается в широкой улыбке:

– Здраствуйте, хлопчыкы!

– Здравствуйте, у вас должна быть бронь на КИНО.

– Так кино вжэ було, всэ знялы и давно пойихалы.

– Да, нет, это не то кино. Это просто группа такая.

– Ось я и кажу, шо була киногрупа, алэ вжэ всэ зняла и пойихала. Щэ вранци.

– Да нет, вы нас не поняли…

– Та всэ я прэкрасно розумию – пойихалы вси давно! Ни рэчэй, ни людэй, ничого нэ лышилось!

– Ладно, давайте проверим по паспортам. У вас должна быть бронь. Вот, Цой, Каспарян, Тихомиров, Гурьянов…

– Чэкайтэ, чэкайтэ, нэ так швыдко… Щэ раз…Хто першый?

– Цой…

– Виктор Робертовычъ?

– Да.

– Так, есть бронь на такого… А вы кажэтэ – кино!? – тетка выразительно смотрит на молчаливого и абсолютно невозмутимого Цоя, сравнивая фото в паспорте с лицом оригинала, – якэ ж цэ кино?

 

В лифте музыканты сталкиваются с парой пожилых интуристов.

– Вам какой этаж? – спрашивает у иностранцев Виктор.

– Эйт фло, плиз, – отвечает мужчина.

– Нам выше, – говорит Цой и жмет на цифру «8».

Двери закрываются, и лифт плавно идет вверх.

КИНОшники смотрят на световой указатель и начинают хором отсчитывать этажи:

– Два… три… четыре… пять…

Интуристы – люди терпеливые и все происходящее воспринимают абсолютно невозмутимо: мол, и не такое видели в своей жизни.

– Плиз, эйт фло, – говорит Цой.

– Сенкью вери мач! – отвечает ему иностранец.

Шаркая ногами, они, не торопясь, покидают лифт. Цой жмет на цифру «10», дверь закрывается, и все давятся смехом.

 

Съемки происходят на площади Дзержинского в Киеве. КИНОшники в витрине «Дома музыки» исполняют песню «Закрой за мной дверь, я ухожу». После того, как Виктор трижды в финале песни пропевает слова: «Закрой за мной дверь, я ухожу», студент-режиссер объявляет в мегафон:

– Стоп! Снято! Можно перекурить.

Музыканты, возглавляемые Цоем, бегут на лужайку в самый центр площади Дзержинского. Они начинают дурачиться прямо под ногами прославленного чекиста: прыгать, изображать рукопашный бой. С другой стороны площади на их буйство взирают два постовых.

– Нам только скандала здесь не хватало, – говорит Лысенко, направляясь к памятнику.

Лысенко подходит к КИНОшникам, валяющимся как дети на траве, что-то им говорит, и те, словно ужаленные, вскакивают на ноги. Во время следующего дубля, когда музыканты снова стоят в витрине за стеклом, кто-то из бригады спрашивает Лысенко:

– Серега, а что ты им сказал?

– Ничего особенного. Просто брякнул, что в траве до фига радиации.

 

Ленинград. 3 июня 1987 года

 

V фестиваль Рок-клуба проходит в Ленинградском Дворце молодежи. Площадь перед Дворцом запружена молодыми людьми. Многие спрашивают лишний билет.

В концертном зале выступает группа КИНО. В репертуаре – новые песни. В частности, «Легенда». Марьяна Цой стоит за кулисами, она явно не в восторге от новых песен КИНО. Впрочем, песни не нравятся и публике в зале.

Не дожидаясь конца «Легенды», Марьяна уходит. Она разочарована.

В фойе Дворца молодежи множество тусующихся людей. На фоне финальных аккордов песни Марьяна слышит их голоса:

– Меня КИНО в этот раз не зацепило!

– Новые песни у Цоя – такое говно!

– ОБЪЕКТ НАСМЕШЕК – вот это группа!

Марьяна проходит мимо длинного листа ватмана, висящего на стене в фойе и исписанного вдоль и поперек разными фразами, так называемого «Гласа народа», где каждый желающий может оставить свое послание к любой группе фестиваля.

И надписи на нем вполне соответствуют последнему высказыванию: «Рикошет – sexy!», «ОБЪЕКТ НАСМЕШЕК – круче всех!», «ОН смеется последним!». Марьяна достает зажигалку, сигареты и нервно прикуривает.

– Рики, я тебя люблю!– экзальтированно вопит какая-то пьяная девица с ярко накрашенными губами и рядом с надписями, относящимися к ОБЪЕКТУ НАСМЕШЕК, оставляет жирный след поцелуя.

После выступления Виктор в баре дает интервью журналисту:

– …Можно было поступить нечестно – просто спеть старые вещи. Но мы не захотели…

 

Москва. 7 июля 1987 года

 

Рашид стоит в будке киномеханика и протягивает ему коробку с кинопленкой. Передавая коробку, Нугманов просит:

– Будь другом, прокрути его на максимальной громкости.

Киномеханик делает круглые глаза:

– Уважаемый, ваша премьера может закончиться скандалом.

– Как раз это мне и надо, – отвечает, усмехаясь, Рашид.

Все это происходит на XV международном московском кинофестивале. Рашид еще не знает, что совсем скоро со сцены прозвучит:

– …профессиональный приз журналистов ФИПРЕССИ получает фильм… хм… какое странное название… по-моему, звучит как… «Йя-хха»… победивший в программе «Молодое советское кино». Режиссер – Рашид Нугманов!

А дальше будут поздравления именитых коллег, бесконечные знакомства с известными и пока еще мало известными фигурами киноиндустрии. Но в ответной речи на вручении приза Рашид произнесет:

– Конечно, это награждение для меня стало сюрпризом. Но, по большому счету, я снимал «Йя-хху» не для наград. Для меня важнее всего было мнение тусовки, моих друзей рок-н-ролльщиков…

 

Ленинград. Май 1987 года

 

В малом кинозале Ленинградского дворца молодежи – просмотр «Йя-ххи» для своих. Леша Вишня заряжает пленкой киноустановку, в зале гаснет свет, и длинный луч прорезает темноту. На первых рядах сидят ленинградские рок-музыканты, среди которых и главные герои фильма. Большинству из них фильм понравится.

Съемки «Йя-ххи» станут началом прочной дружбы между Рашидом и Виктором. Они же положат начало постоянной работе Цоя в кино.

– Мы с ним могли говорить о чем угодно – о кино, о музыке, о жизни вообще… – будет вспоминать те времена Рашид, – Споров у нас не было, мы находили всегда что-то общее, и это доставляло нам удовольствие. Витя за прошедший с нашего знакомства год умудрился сняться в четырех картинах. Как только у него заканчивались съемки в одном фильме, сразу начинались съемки в другом… Это «Йя-хха», «Конец каникул», «Рок», где Виктор играет вместе с Башлачевым, и «Асса». С фильмом «Асса» в его личной жизни начались перемены, – он влюбился. В его жизнь вошла Наташа.

 

Ялта. Зима 1986 года

 

Пока Наташа и Виктор гуляют в зимней Ялте по пустынному пляжу, играют с набегающими на берег волнами, кормят хлебом чаек на набережной, проплывают в вагончике фуникулера над ржавыми крышами Ялты, Рашид, за тысячу с лишним километров от них, продолжает обучение во ВГИКе. Он еще и не подозревает, что находится на пороге кардинальных перемен в своей жизни. Летом 1987-го после окончания третьего курса Нугманов приедет на каникулы в родную Алма-Ату и уже соберется возвращаться назад, как вдруг…

 

Алма-Ата. Август 1987 года

 

Нугманов входит в здание «Казахфильма».

Он идет по коридорам киностудии. Время от времени ему попадаются незнакомые люди. Его здесь никто не знает, с ним никто не здоровается. Наконец Рашид открывает дверь приемной, на которой красуется табличка с надписью «Директор киностудии „Казахфильм“ тов. Таукелов С. Т».

В приемной за столом сидит секретарша. Перед ней стопка бумаг. Рашид представляется, и секретарша нажимает кнопку селектора:

– Сламбек Тлеугабылович, к вам пришел Нугманов.

– Пусть войдет – доносится в ответ из динамика.

Рашид открывает еще одну дверь и оказывается в кабинете директора киностудии. Таукелов улыбается, выходит навстречу к Рашиду из-за длинного стола и пожимает ему руку:

– Ну, здравствуй, герой… – говорит директор, – наслышан, наслышан о твоих подвигах…

– О каких подвигах, вы это про что? – не понимает Рашид.

– Ух, какой скромный! – директор грозит Рашиду пальцем, – а приз на Московском фестивале разве не подвиг? Когда у нас тут все разваливается прямо на глазах, – сокрушенно продолжает директор, – ладно, не будем о грустном… Поздравляю тебя!

– Спасибо.

– Кстати, что это за название у твоего фильма такое чудное… «Яга»? – Он смешно произносит это слово с ударением на второй слог.

– «Яга»?– переспрашивает Рашид, – да нет, фильм называется «Йя-хха»! Это тусовка такая… – Директор непонимающе смотрит на Рашида. – Ну, одним словом, молодежная группировка…

– Молодежная, говоришь? – неожиданно радуется директор. – Ну, вот, значит, не случайно тебя рекомендовали наши сценаристы Баранов и Килибанов – фильм-то у нас молодежный, про наркоманов.

– Что за фильм? Какие наркоманы? – не понимает Рашид. – И при чем здесь я?

– А ты, давай, присаживайся…Разговор у нас с тобой долгий. Дело в том, что у нас в запуске один фильм. Съемки должны начаться через месяц, мы уже дважды пролонгировали эту картину. Есть опасение, что и через месяц не начнутся… На днях был очередной худсовет, который не принял кинопробы. Худсовет решил отстранить режиссера, и рекомендовал тебя в качестве нового. Поскольку ты у нас, Рашид, в теме – раз про рок-музыку снимаешь, так с наркоманами и подавно справишься. Что скажешь?

Через некоторое время Рашид уже держит в руках сценарий и рассматривает не утвержденные худсоветом фотопробы. Он отдает фотографии директору, который тут же рвет их и бросает в мусорную корзину.

– Мои условия просты, – объясняет директору Рашид, – во-первых, в главных ролях фильма будут сниматься те, кого я приглашу, профессиональные они актеры или нет – не имеет значения. Во-вторых, оператором-постановщиком будет мой старший брат, Мурат, тоже студент третьего курса. И, в-третьих, за мной остается вольная трактовка сценария.

Директор в ответ согласно кивает. А еще через полчаса директор и Рашид пьют коньяк, закусывая дольками лимона.

В конце этого визита происходит еще одно событие, которому Рашид не придает никакого значения. Когда Нугманов, стоя возле киностудии «Казахфильм», прикуривает сигарету, пробегающий мимо бродячий пес, заинтересованно принюхивается к нему.

– Иди домой, – говорит Рашид. Пес в ответ сердито лает.

И пес этот удивительно похож на того, что выскочит через три года на дорогу перед машиной Виктора Цоя.

Вечером, уже из дома, Нугманов звонит Цою:

– Витя, у меня хорошие новости. То, о чем мы с тобой мечтали год назад, начинает сбываться.

– Неужели фильм? Тебе предложили полнометражную постановку? – спрашивает Виктор.

Он находится в ленинградской квартире на проспекте Ветеранов, позади него на стене висит портрет, подаренный Виктору Тимуром Новиковым.

– «Казахфильм» дает нам карт-бланш.

– Круто!

– Будешь сниматься?

– Буду. Но только в главной роли.

– Обижаешь, Витя. Разумеется, только в главной.

– А что за фильм, о чем?

– Да вот, в двух словах история такая: парень приезжает в город и пытается снять с иглы свою бывшую подругу, за что получает нож в живот.

– Погибает?

– Да, погибает… в сухом арыке, и это мне не нравится. И герой какой-то недоделанный. В общем, сценарий мы перепишем. Слишком много там длинных диалогов. Короче, приезжай поскорее…

– Хорошо. Концерты я отменю… Кстати, привезу с собой болванку с новыми песнями. Их пять, по-моему, очень хорошие.

– Отлично! Вот и музыка к фильму будет!

Цой уже в поезде…

 

Алма-Ата. Октябрь 1987 года

 

Цой выходит из вагона, начинает спускаться по лесенке тамбура на перрон, где вместо встречающих – оператор с камерой на треноге, рядом с ним Рашид, съемочная бригада. Это съемки фильма «Игла». Цой спрыгивает на перрон и, щурясь, смотрит на яркое солнце. Рядом с ним стоит проводница, которая чего-то требует – настойчиво трясет Виктора за рукав. Цой не обращает на нее никакого внимания. Показывает ей непристойный жест пальцем.

Рашид командует:

– Стоп! Снято.

Следующая мизансцена – проход Цоя вдоль здания вокзала к телефонной будке. Вокруг уже собралась толпа зевак. Какой-то мальчишка, не обращая внимания на подготовку к съемке, быстрым шагом идет мимо площадки и крутит на пальце нитку с закрепленной на ней монеткой. Он настолько поглощен своими мыслями, что не замечает Рашида, преградившего ему путь, до тех пор, пока не наталкивается на живот кинорежиссера.

– Ой! – испуганно вскрикивает шкет.

– В кино сниматься хочешь? – спрашивает Рашид.

– Хочу, – говорит шкет.

– Ну, давай сюда свою монетку.

В кадр входит девушка с хлопушкой:

– Игла. Телефонная будка. Дубль первый.

Рашид командует:

– Начали!

Цой проходит вдоль вокзала, крутя на пальце нитку с монеткой. Виктор заходит в телефонную будку, снимает трубку, опускает в щель телефона монетку на нитке, набирает номер, зажимает рукой мембрану трубки. Говорит приглушенным голосом:

– Алле…Алле… Мирка?.. Ничего не слышно… Из Москвы… Да… Отец в Москву не собирается?.. Слушай, монетки кончаются… Ну, пока… Пока… Целую.

Цой вешает трубку, вытаскивает монетку.

Вечером Виктор, Рашид и Мурат сидят на кухне за столом и обсуждают очередные сцены. Рашид на бумаге чертит схемы расположения камеры, планы и т. д. Виктор рассеянно за ним наблюдает, клюет носом и засыпает прямо за столом.

Рашид спрашивает Виктора:

– Спать будем или работать?

Виктор:

– Конечно, работать…

Ночью, едва Цою удается заснуть, как его будит телефонный звонок, журналист из Риги хочет взять интервью. Виктор не против, но очень уж хочется спать. Поэтому с журналистом он будет разговаривать следующей ночью. Это будет беседа о группе КИНО и о фильме, в котором снимается Цой.

– Я собирал не музыкантов, – будет рассказывать Виктор, – Прежде всего, – друзей. А как же иначе? Научиться-то играть можно. Каспарян, например, вначале мало что умел, а теперь снимает с гитары куда больше меня… Что я делаю в кино? Мне нравится сниматься… Конечно, в этом фильме будут песни. Но я стараюсь не привносить в кино ничего из того, что делаю в группе… Нет, мы еще не придумали название… Что я могу пожелать слушателям?.. Не знаю... Ну что им желать?.. Ничего, наверное.

А сейчас Цой видит во сне степь. Высушенную солнцем землю, по которой ветер гонит перекати-поле. Растение распадается на четыре части, но продолжает катиться. Цой поднимает глаза и смотрит на ослепительно яркий диск солнца. Затем снова переводит взгляд на степь.

 

Кзыл-Орда. Август 1975 года

 

Тринадцатилетний Витя Цой с выгоревшими, почти рыжими волосами, в белой рубашонке, шортах и сандалиях смотрит вдаль. Там лишь танцующий над разогретой землей воздух. Но вблизи под сухим кустом Витя замечает шевеление, словно ветер пытается выдуть на открытое пространство зацепившийся за куст маленький комочек серой шерсти. Комочком оказывается испуганный щенок. Витя садится перед ним на корточки, протягивает руку. Щенок с недоверием разглядывает Цоя, принюхиваясь к нему. Витя говорит щенку:

– Ну, дурачок, и где твоя мамка?

Щенок в ответ лижет протянутый палец Вити.

– Наверное, жрать хочешь?

Витя берет щенка на руки и глядит по сторонам. Там, откуда он пришел, на окраине Кзыл-Орды, стоят одноэтажные домики, крашенные известкой, между которыми зеленеют шелковицы. А вокруг бескрайняя степь. Метрах в ста от Цоя лежит большой камень-валун, туда он и направляется. Он несет щенка, не прижимая его к груди, опасаясь, что тот его со страху обмочит. Со стороны щенок напоминает скорее маленького гуманоида, нежели собаку.

Под валуном к своему удивлению Витя обнаруживает еще трех щенят, которые очень радуются своему собрату, и начинают его дружно облизывать со всех сторон.

Громкий мужской окрик «Ви-и-итя!» со стороны домов заставляет мальчика вздрогнуть.

Он выскакивает из-за камня и кричит в ответ:

– Что, папа?

– Быстрее беги сюда! Дедушка зовет ...

Витя бежит к домам, заворачивает в один из дворов. Там все уже в сборе – более двух десятков родственников деда, Максима Максимовича, приехавших на его шестидесятилетие со всего Союза. Ими дирижирует кореец-фотограф, пытаясь выстроить в три ряда.

Фотограф просит:

– Так, пожалуйста, Максим Максимович, дорогой наш юбиляр, вы встаете в центре… Уважаемые мужчины – первый ряд, присели на корточки… Так, хорошо… Второй ряд – дорогие женщины, пожалуйста… возьмите детей на колени… Так, хорошо… Третий ряд готов?.. Отлично!.. Внимание! Снимаю!

Щелкает фотоаппарат.

 

Алма-Ата. 31 декабря 1987 года

 

Цой рассматривает черно-белую фотографию, сделанную двенадцать с лишним лет тому назад в Кзыл-Орде. Он находится в квартире Нугманова, где полно людей. Среди них – сам хозяин квартиры, Мурат, Наташа Разлогова. Посреди комнаты – наряженная пышная елка. Рашид подходит к елке и с закрытыми от наслаждения глазами нюхает одну из еловых лап. До встречи Нового года остаются считанные минуты. Электронные часы с зелеными цифрами показывают время: 23:48. На экране телевизора появляется Горбачев в сером костюме и белой рубашке с элегантным галстуком. Он поправляет очки и начинает обращение к советскому народу:

– Дорогие товарищи! Последние минуты отсчитывает уходящий 1987 год. Каждый год в жизни человека, народа по-своему неповторим. Для нас, советских людей, 1987 год останется в памяти прежде всего как год семидесятилетия Великой Октябрьской Социалистической Революции…

Цой показывает фото Рашиду:

– Смотри. Вот это я… мне тринадцать… А это мой дед. В тот день ему исполнилось шестьдесят лет. Это 1975 год… Больше в Кзыл-Орде я не был.

– Хочешь, можем съездить…

– Да нет, ни к чему это, дедушка умер два года назад…

– Прости.

– Ничего.

Горбачев заканчивает свое новогоднее обращение к советскому народу:

– …пусть новый год станет годом новых побед труда, разума и гуманности, а значит – мира и добра. С Новым годом, дорогие товарищи!

Дружные крики «Ур-р-а!». Все начинают отсчитывать бой курантов:

– Один… два… три… четыре… пять… шесть… семь… восемь… девять… десять… одиннадцать… двенадцать!

Хлопанье пробок, шипение шампанского, радостные возгласы «С Новым годом!» под гимн Советского Союза из телевизора…

 

Через какое-то время опять в гостиной. Рашид объявляет:

– Внимание, ребята! Премьера песни!

Цой сидит на стуле с гитарой и спокойно говорит:

– Да, моя новая песня. Я сочинил ее здесь, в Алма-Ате…

– Буквально на моих глазах, – добавляет Рашид, – и на моей гитаре!

Все аплодируют, Виктор начинает...

 

Две тысячи лет война,

Война без особых причин,

Война – дело молодых,

Лекарство против морщин…

 

Рашид и Виктор стоят на балконе и курят. Внизу на улице толпы людей с бенгальскими огнями и хлопушками, бутылками шампанского – празднуют Новый год. В ушах Рашида еще звучит песня, он цитирует строчку:

– «Война – дело молодых, лекарство против морщин»… Сильно сказано! Витя, откуда это у тебя?

– Раш, я не знаю…

– ?

– Честно, не знаю… Пишу, как пишется…

– Классная песня, я ее на титры в начале фильма поставлю… Нам осталось снять последний эпизод, на Тулебайке, финальный уход Моро... Но для этого нужен снег, чтобы он шел пушистыми хлопьями. Без снега снимать нельзя. – Рашид выпускает колечко дыма и выразительно смотрит в черноту зимнего неба, где мерцают холодным огнем мириады звезд. – А пока… будем монтировать.

Мимо лица Цоя плавно проплывает пушистая снежинка, Рашид завороженно на нее смотрит. А где-то высоко-высоко в небе их уже тысячи тысяч – начинается настоящий снегопад.

Снег будет идти еще несколько дней. И Рашиду удастся быстро снять финал фильма. Это будет вечером, на еловой аллее, залитой серебристо-мертвенным светом софитов. Эту сцену видели многие.

Идущего по аллее Моро-Цоя останавливает незнакомец в надвинутой на глаза шляпе:

– Разрешите прикурить?

Моро протягивает горящую зажигалку незнакомцу и в ответ получает подлый удар ножом в живот. Убийца хладнокровно прикуривает от зажигалки Моро и уходит прочь. Моро оседает на колени, пристально смотрит на капающую из раны на снег кровь, прикуривает сигарету и, с трудом поднявшись на ноги, медленно идет по аллее…

 

Теплоход «Федор Шаляпин» – Одесса. 16 сентября 1988 года

 

Эта поездка начинается с телефонного разговора между Цоем и Нугмановым.

– Витя, сегодня с утра купил газету «Известия», – говорит Нугманов, – здесь написано: организаторы фестиваля «Золотой Дюк» отобрали в конкурсную программу фильм «Игла».

– А организаторы с тобой связывались? – спрашивает Цой.

– Пока нет. Но они обязательно позвонят, так что собирай чемоданы.

– Думаешь, стоит ехать?

– А почему нет!? Ведь это первый наш кинофестиваль. Компания там, вроде, ничего подбирается, да и Одесса – город веселый. Поехали, Витя!

 

И действительно через месяц в руках Виктора оказывается пропуск, на котором посередине стоит синий штамп «Кинофестиваль „Золотой Дюк“, теплоход „Федор Шаляпин“». Виктор предъявляет его вахтенному матросу. За Цоем следом поднимаются по трапу Наташа и Рашид. На трапе и у трапа на набережной стоит длинная очередь фестивальных гостей.

– Дорогие гости кинофестиваля «Золотой Дюк»! – говорит капитан по громкой связи. – Экипаж теплохода «Федор Шаляпин» рад приветствовать вас на своем борту. Надеюсь, что это морское путешествие навсегда останется в вашей памяти.

Вскоре шум прибоя заглушают команды:

– По местам стоять, со швартовых сниматься! Отдать носовой… Отдать кормовой…

Теплоход дает два долгих гудка и направляется к выходу из бухты в открытое море. На пристани группа фанатов КИНО громко скандирует:

– Ви-тя! Ви-тя! Ви-тя!

Деятели советского кинематографа с нескрываемым любопытством посматривают на Цоя – на нем короткая черная куртка, синие джинсы, белоснежная футболка с черным трафаретом на груди и белые кроссовки. Цой стоит на верхней палубе теплохода, повернувшись лицом к Потемкинской лестнице. Рядом с ним – Наташа и Рашид. У всех отличное настроение. Кто-то показывает рукой на бегущего по лестнице вниз человека:

– Смотрите, какой-то чувак опоздал…

Вскоре они смешиваются с киношной публикой, гуляющей по палубе. Здесь и Станислав Говорухин в шарфике, и Сергей Шолохов, и многие другие известные лица. К Цою подходит фотограф:

– Виктор, можно вас сфотографировать?

– Да, конечно.

Щелчок следует за щелчком, и в результате на следующий день получается целая серия фотографий: Виктор на верхней палубе сидит в шезлонге, широко расставив ноги; имитирует спуск по перилам трапа по-матросски; сидит в шезлонге на верхней палубе под вывеской с надписью «Температура воздуха – воды – воды в бассейне»; крупный план лица Виктора на фоне моря; Цой на верхней палубе в гуще кинотусовки; Виктор в белой футболке без рукавов с лицами музыкантов из британской группы SIOUXIE AND THE BANSHEES; дает интервью Сергею Шолохову; «гипнотизирует» взглядом фотокамеру.

 

Ленинград. 19 декабря 1988 года

 

На премьере в Ленинграде присутствует большая часть питерской рок-тусовки. Рашид, Майк, Гребенщиков сидят в одной из лож кинотеатра «Аврора». Они здорово навеселе.

Майк спрашивает Рашида заплетающимся языком:

– А где Цой? Почему его нет?

– Он в Москве. Готовится к записи нового альбома…

– Зазвездил Витька!

Они смотрят фильм.

Мужской голос с экрана произносит:

– Ну, что, ребята, еще хотите?

Детские голоса ему радостно отвечают:

– Да-а-а!

– Ну, ладно!

Фильм заканчивается клипом песни «Группа крови», смонтированным из кадров, не вошедших в фильм. Когда включают свет, директриса кинотеатра объявляет:

– Мы рады приветствовать в кинотеатре «Аврора» режиссера фильма «Игла» Рашида Нугманова.

Публика аплодирует.

Майк, стоящий рядом с Рашидом, спрашивает его:

– Раш, ты готов?

Рашид громко икает и отвечает:

– Готов.

Рашид выходит на сцену и смотрит в зал пьяными глазами. Пауза явно затянулась. Директриса пытается подбодрить зал:

– Ну, смелее, товарищи. Мы посмотрели с вами такой прекрасный фильм…

Майк порывается выйти на помощь к другу, задевает ногой пустые бутылки, стоящие в ложе на полу, они со звоном падают. В зале смеются.

Звучит развязный выкрик из зала:

– Каковы творческие планы?

Лицо Рашида становится злым.

– Я думаю в своем следующем фильме сделать акцент на возрождение силы, богатства и тонкости русского языка, – чеканя каждое слово, говорит он, – а то уж больно много у сегодняшней молодежи стал ограниченным лексикон... Элементарного вопроса на вечере встреч задать не могут…

– Это ты кому, мне говоришь, что ли? – опешивает зритель.

– Тебе, тебе…сопляк.

– Ах ты, козел! – зритель стремглав выскакивает к Рашиду на сцену. Завязывается потасовка, директриса хватается за голову, Майк бросается разнимать дерущихся, зрители вскакивают с мест, всеобщая куча-мала, матерные выкрики и девичий визг.

 

– Все предварительные показы «Иглы» шли на аншлагах, – будет потом рассказывать Рашид, – зачастую с драками и выломанными дверями. Я заработал… кучу денег и скандалов. К началу 1989 года Госкино приняло фильм к прокату по первой категории. Это означало тысячу копий и одновременную премьеру по всему Союзу… А для Виктора начиналось время стадионов и киномании.

Киномания – это визжащие девчонки у сцены на концерте, группа КИНО в лимузине, окна которого облеплены фанами; микроавтобус с зажженными фарами и сигналящим клаксоном качается на руках у фанов.

Кто-то кричит:

– Мужики, раз, два, взяли.

Фаны несут на руках микроавтобус. Музыкантов КИНО на сцене забрасывают из зала бенгальскими огнями, – они вовремя уворачиваются, но один все-таки попадает в обнаженную грудь Гурьянова. Разъяренный Гурьянов запускает обратно в зал горящий бенгальский огонь.

Газеты пестрят заголовками: «Лидер группы КИНО в поисках новой среды обитания», «Виктор Цой в Японии», «Новый директор группы КИНО – человек с криминальным прошлым»…

 

Москва. 24 июня 1990 года

 

Солнечным утром вертолет облетает чашу БСА «Лужники». Отчетливо видна сцена, зрителей на арене нет – совершенно пустые трибуны, но кое-где стоят люди – это персонал, готовящий оборудование к предстоящему концерту КИНО.

Сам Виктор еще дома, разговаривает по телефону с Айзеншписом.

– Мне только что сообщили радостную новость, – говорит директор, – у «Лужников» толпы людей выстроились в очередь за билетами… Очередь растянулась метров на триста. Сегодня на концерте будет лом, я же говорил, что будет лом!

– Отлично, – сдержанно отвечает Виктор, – с публикой, значит, все нормально, а как с аппаратом?

– Они выставили на сцену все самое лучшее, что было в Москве. Райдер выполнен полностью, как уверяют организаторы. На месте проверим… Настройку начнем через пару часов. Ребята к тому времени все будут на стадионе.

– Когда за мной придет машина?

– Я арендовал для тебя «Чайку». Заеду за тобой сам. Будь дома.

– Ладно, до встречи.

 

«Чайка» медленно едет мимо решетки стадиона, вокруг толпа людей, и водителю приходится все время сигналить. На заднем сиденье сидят Цой, Наташа и Айзеншпис. В руках Айзеншписа видеокамера, он снимает через приопущенное стекло бесконечный поток людей, длинную очередь за билетами у касс.

«Чайка» останавливается у служебного входа. Из машины стремительно выскакивает Цой, как всегда весь в черном и в солнцезащитных очках, и под визг поклонниц бежит к двери.

 

За пять минут до начала концерта Цой проходит из артистической гримерной к сцене под охраной телохранителей. Рядом с ним Наташа. Где-то сбоку суетится Айзеншпис с видеокамерой, отлично понимающий, что делает исторические кадры. Затем Цой снимает очки и поднимается по лесенке на сцену. Ведущий объявляет:

– …И сейчас на эту сцену выйдет группа КИНО.

Стадион взрывается овациями, на бетонном факеле над ним вспыхивает  ярко-оранжевое пламя олимпийского огня.

На сцену выходят музыканты. Цой говорит в микрофон:

– Здравствуйте! Как хорошо, что вы здесь.

КИНО начинает играть первую песню сета «Звезда по имени Солнце».

Ближе к финалу концерта, когда Цой исполняет еще один хит – «Перемен!» – вертолет облетает стадион по кругу. Кинооператор, сидящий в нем, снимает залитую светом сцену с маленькими фигурками, и по завершении песни – салют. Хлопки фейерверка заглушают звуки музыки, а огни фейерверка своим светом освещают трибуны – все 65 тысяч зрителей в восторге стоят с поднятыми руками. Это кульминация шоу. А вертолет все дальше и дальше улетает от стадиона, под ним – вечерняя Москва. Еще можно расслышать звуки завершающегося концерта в Лужниках, но они становятся все глуше и глуше.

 

Тукумс. Август 1990 года

 

Крики чаек, шелест набегающей волны. Виктор в одиночестве сидит в дюнах и смотрит на лунную дорожку. Поначалу его лицо кажется умиротворенным. Но если проследить за взглядом Цоя, можно понять, что он смотрит, не мигая, в одну точку. И в его глазах – тоска. Виктор беззвучно шевелит губами, вслед за музыкой, рождающейся в его голове.

 

Утром в сарайчике среди сосен рядом с дюнами Цой и Каспарян прослушивают черновую запись к новому альбому. Каспарян сидит у портостудии, а Цой, задрав ноги на стол, расположился на стуле рядом, кивая головой в такт песне. Это «Кукушка» в акустическом исполнении:

 

Песен, еще не написанных, сколько,

Скажи, кукушка,

Пропой.

В городе мне жить или на выселках

Камнем лежать

Или гореть звездой,

Звездой.

 

Каспарян взволнованно смотрит на Цоя, спрашивает:

– Витя, что ж такой минор из тебя прет?

– Не знаю, Юрик, не знаю…

– Э-э-х-х, – только вздыхает Каспарян, – все-таки, Витя, «Кукушку» я тебя попрошу перепеть еще раз. По-моему, не очень получилось…

– Что, сейчас?

– Нет, завтра, – шутит Каспарян. – Конечно, сейчас… Я же уезжаю сегодня.

– Ладно, давай, – Цой нехотя берет в руки микрофон. Юра крутит ручки портостудии, а Цой под гитару поет в микрофон.

 

Тукумский район. 15 августа 1990 года. 12:28

 

Темно-синий «Москвич-2141» быстро приближается к роковому повороту. В машине двое – Виктор и Наташа. Из-за поворота навстречу выезжает «Икарус». Виктор сбрасывает скорость. Через пару секунд автомобиль и автобус разъезжаются в разные стороны.

«Москвич» поворачивает направо. Машину трясет на ухабе, и Виктор в шутку говорит Наташе, имитируя японский:

– Тояма-токанава…

Наташа, смеется:

– Что, хочется в Японию?

– Очень! – отвечает Виктор.

И он уже видит гору Фудзи с заснеженной верхушкой. А по долине мимо нее проезжает скоростной поезд.

 

Москва. 15 сентября 1990 года

 

Рашид и Виктор сидят на кухне московской квартиры Цоя. За окном – стройка, работает кран. На кухне стоит видеодвойка «Sony», на которой крутится кассета с американским фильмом «Великолепная семерка». На экране скачущие на лошадях ковбои, типичный техасский ландшафт – невысокие горы, скудная растительность. Фильм идет с выключенным звуком. Фоном звучит черновая запись группы КИНО из нового альбома, песня – «Кончится лето». Она нравится Рашиду, который в такт песне качает головой.

– Мы сделали с Каспаряном черновые записи восьми песен, – рассказывает Виктор Рашиду, – из них шесть новых, две старые... Я, кстати, песню «Следи за собой» решил включить в альбом после твоей телеграммы. Она ведь раньше не выходила у нас.

– Весьма польщен... – Рашид бросает взгляд на экран и неожиданно меняет тему. – Витя, смотри какой пейзаж! Я за две недели все Подмосковье объездил, – ничего подобного не встретил, хотя, конечно, мест красивых много... Нам горы нужны. Точно – горы!

– Значит, съемок не будет?

– Ну, почему не будет!? Просто чуть отложим... Надо в Киргизию ехать.

– Почему в Киргизию?

– Ты на Иссык-Куле был?

– Нет.

– А я был, и знаю: это именно то, что нам надо. В плане натуры просто потрясающе – озеро, горы очень живописные, с красным оттенком. И почему я раньше об этом не подумал? В общем, так: я в Киргизию, а вы тем временем садитесь в тонстудию на «Мосфильме» – записывайте музыку к фильму. За сколько управитесь?

– А ты когда вернешься?

– Недели через две.

– Ну, к твоему приезду все запишем. У нас уже все на болванках есть. Инструментальную музыку будем писать позже, когда смонтируешь материал.

– Договорились!

 

Всю следующую неделю КИНО занимается записью песен в тон-студии «Мосфильма».

Над дверью студии горит красная лампа «Тихо! Идет запись!». В аппаратной за стеклом с наушниками стоит Цой и напевает в микрофон куплет из песни «Муравейник». Каспаряну и Гурьянову, не занятым звукосессией, скучно, и они тут же за спиной звукооператора пытаются разыграть рукопашный бой, делая немыслимые подскоки, смешно размахивая руками и ногами. Когда звукооператор оборачивается, они сразу прекращают «бои», невинно улыбаясь.

Виктор поет следующий куплет.

Гурьянов с Каспаряном продолжают строить из себя героев кик-боксинга и смешить Цоя. Поэтому последние строчки куплета он пропевает совсем халтурно.

Оператор, вконец разозлившись, говорит в сторону подскакивающих «борцов»:

– Послушайте, у нас тут не ринг, а студия...

Затем уже через микрофон обращается к Цою:

– Виктор, пожалуйста, припев еще раз...

– Я лучше все сразу перепою, только пусть эти два... дурика покинут помещение.

Звукооператор многозначительно смотрит на Каспаряна с Гурьяновым, те, в свою очередь, с глупыми физиономиями выходят вон. Виктор опять поет.

 

Москва. 29 сентября 1990 года

 

По случаю окончания записи нового альбома КИНО агентством «ИТАР-ТАСС» организована пресс-конференция. За широким столом сидят музыканты группы во главе с очень гордым и независимым Виктором Цоем. Все изящно дымят сигаретами. На столе перед каждым – бутылки с минеральной водой «Нарзан», двухсторонние таблички с именами и фамилиями музыкантов: Виктор Цой, Юрий Каспарян, Игорь Тихомиров, Георгий Гурьянов. На стене за спинами музыкантов большой щит с логотипом «ИТАР-ТАСС». Недалеко от стола у стены застыл затянутый в кожу директор группы Юрий Айзеншпис. Рядом с ним девушка с микрофоном, ведущая пресс-конференции. Зал полон журналистов, перед столом вовсю щелкает вспышками десяток фотокорреспондентов. Поднимаются руки для вопросов.

– Почему записанный альбом выйдет не раньше следующего лета?

– Знаете, для нас это не впервые, – отвечает Виктор, – если помните, предыдущий альбом «Звезда по имени Солнце» был записан группой в январе 1989-го, а вышел только летом. Мы хотим, чтобы выход нашего нового альбома совпал с выходом фильма Рашида Нугманова. Вы, наверное, в курсе, что группа КИНО всем составом занята в съемках.

– Съемки фильма уже начались?

– Сейчас заканчивается подготовительный период, а съемки начнутся в самое ближайшее время... в Киргизии.

– Почему в Киргизии?

– Наверное, этот вопрос уместнее задать Рашиду Нугманову, который на днях оттуда вернется.

– Это правда, что вы берете уроки вождения мотоцикла?

– Да, правда. По сюжету фильма мне предстоит много на нем ездить.

– Кто ваш учитель?

– Игорь Тихомиров. Немногие знают, что он профессиональный мотогонщик.

– Сегодня многие подростки уже даже одеваются «под Цоя», а завтра, глядишь, сядут и за руль мотоцикла… Виктор, что вы скажете по этому поводу?

– Только одно: не сотвори себе кумира.

– Планируются ли концерты группы КИНО в ближайшее время?

– Ну, наверное, пришло время сделать официальное заявление о том, что группа КИНО не будет давать концертов на территории Советского Союза до выхода в прокат фильма Нугманова, – отвечает Виктор после непродолжительной паузы.

Это вызывает оживление в зале. Для Юрия Айзеншписа это также оказывается неожиданностью, и он с недоумением смотрит на Цоя.

– Фильм выйдет в прокат не раньше следующего лета, – продолжает Цой, – Наш тур начнется в это же время. Могу добавить, что в ноябре состоятся лишь ранее запланированные концерты КИНО в Японии и Южной Корее.

– Пожалуйста, более подробно об этом...

– Этот тур проводит японская фирма «Amuse Corporation». Мы выступаем на разогреве в Токио и Сеуле перед японской группой ЮЖНЫЕ ЗВЕЗДЫ. В мае, когда я был в Токио, мне удалось увидеть их шоу. Ну, скажем так, по стилю – это современный вариант Фрэнка Синатры в японской интерпретации. У них прекрасные мелодичные песни, но особенно сильны они в постановочном плане...

После пресс-конференции, когда зал пустеет, к Виктору подходит директор группы.

– Витя, подобными необдуманными действиями ты похоронишь группу...

– Юра, я знаю, что делаю... – спокойно отвечает Виктор, – тем более что меня поддержали ребята. Прекращение гастролей на какое-то время – общемировая практика.

– Но только не в этой стране, – раздраженно говорит Айзеншпис, – о вас все скоро забудут.

– Посмотрим. – Виктор разворачивается и уходит.

Айзеншпис кричит ему вслед:

– А тут и смотреть нечего. Через год о вас никто не вспомнит!

 

Иссык-Куль. 27 октября 1990 года

 

В Киргизии неделю идут съемки. Стоит солнечная теплая погода – в это время здесь бархатный сезон. Съемочная группа разместилась в местном пансионате. Первые лучи солнца пробиваются сквозь шторы комнаты, где спит Цой. Ему снится сон – захлебывающаяся лаем собака преследует легковую машину, корпус которой не виден. Сон очень четкий: различима каждая деталь, травинка, мусор на обочине; ветер гонит ком газеты, и он похож на птицу, которая не может взлететь.

В комнату входит Рашид, одетый в джинсовую черную пару.

– Витя, вставай, опоздаем на съемки.

Цой, открыв глаза и потягиваясь, спрашивает:

– Раш, ты не в курсе, к чему снятся собаки?

– Х-м-м, собаки? А какие собаки – злые или добрые?

– К сожалению, злые.

– Нет, не знаю... А ты посмотри в соннике, наверняка он есть в библиотеке пансионата.

– Что-то неохота...

– Ладно, спускайся вниз, чай стынет. Позавтракаем вместе.

 

На съемочной площадке две группы в полном составе. Это группа КИНО и съемочная группа: оператор с камерой, осветители, гример. Музыканты снимаются в своей обычной одежде.

Идут съемки эпизода, где главные герои, «хорошие парни», едут в автомобиле «ЗИС» по пыльной горной дороге и на ходу стреляют из огнестрельного оружия в «плохих парней». Горы действительно имеют красноватый оттенок, как и говорил Нугманов.

Дорога ухабистая, в камнях, и «ЗИС» с открытым верхом подпрыгивает и поднимает клубы пыли. Вдоль дороги выложена рельсовая дорожка для камеры, стоящей на тележке, и оператор движется вместе с ней параллельно машине. Рашид руководит съемкой. Рядом с ним именной раскладной стул.

Машина цепляет днищем один из булыжников, и начинает оставлять за собой темную дорожку бензина. Но из-за пыли этого никто не видит. После очередного проезда и дружного залпа из всех стволов Рашид командует:

– Стоп! Снято! Пять минут перекур.

Машина останавливается на краю съемочной площадки, рядом с ящиками, в которых находятся реквизит, а также холостые патроны, пиротехника. На ящиках красная надпись: «Осторожно! Огнеопасно!» Кто-то из музыкантов дурашливо требует, размахивая автоматом:

– Патроны, дайте патроны! У нас кончились патроны!

Другие закуривают тут же у машины, говорят о чем-то. Нугманов их не слышит, но видит как под машиной все шире расползается бензиновая лужа.

Он открывает рот, как раз в тот момент, когда Гурьянов, прикурив сигарету, собирается бросить зажженную спичку рядом с лужей.

И спичка летит вниз под душераздирающий крик Рашида:

– Не-е-е-т!

В одну секунду все вспыхивает. Задняя часть машины объята пламенем. Все инстинктивно отскакивают от нее, тупо смотря на разгорающееся пламя. И вдруг Виктор вскакивает за руль, пытаясь отогнать машину. Начинает ее заводить, но двигатель не заводится...

Нугманов кричит:

– В-и-и-т-я, назад!

Машина взрывается. Взрыв отбрасывает Виктора прямо в кювет. Горящие фрагменты машины попадают в открытые ящики с пиротехникой, и начинается сумасшедший фейерверк. В одно мгновение съемочная площадка превращается в настоящее поле битвы. Царит полная неразбериха.

Сам Нугманов в это время застывает неподвижно, словно изваяние, возле стула. Он не видит ничего, кроме пламени. И в его голове начинает настойчиво звучать «киношная» тема «Следи за собой». Она звучит будто запоздавшее предупреждение, и от этого приобретает зловещий характер.

Всю съемочную площадку затянул дым. Под треск взрывающихся патронов и свист пролетающих петард кто-то пытается тушить машину из огнетушителя, кто-то просто носится вокруг, не понимая, что делать. Тело Виктора оттаскивают подальше от горящей машины.

Но если подняться в горы, дым становится всего лишь небольшим темным пятном на фоне величественного пейзажа. И треск петард звучит менее грозно, чем шум камнепада или сходящей лавины.

 

Следи за собой, будь осторожен…

 

Алма-Ата. 1 ноября 1990 года

 

Виктор с забинтованными руками лежит на кровати в палате Ожогового центра Алма-Аты. За окном – сумерки. Несмотря на то, что руки забинтованы, он рисует карандашом на ватмане. Сюжет простой – ветвистое дерево без листьев. На тумбочке стоит радиоприемник, из него слышатся позывные радиостанции «Юность». Диктор бодро произносит:

– Вы слушаете программу «Четыре четверти». У микрофона Андрей Орлов. Сегодняшний гость нашей студии – продюсер Юрий Айзеншпис, – Виктор застывает с карандашом в руке, – человек, раскрутивший группу КИНО. – Виктор удивлен, удивление быстро сменяется возмущением. – Но повод нашей встречи другой... Юрий Шмильевич, это правда, что...

Айзеншпис договаривает фразу:

– ...группой КИНО в настоящее время я не занимаюсь? Да, это правда. Я работаю с другими ребятами.

– Откройте секрет, кто эти счастливчики?

– Это молодые талантливые ребята, кстати, из Москвы, которые играют очень модную музыку, электропоп. Называется группа – ТЕХНОЛОГИЯ.

– У вас есть ее записи?

– Мы только что закончили запись дебютного альбома, он у меня, кстати, с собой...

– Можно послушать?

– Непременно!

В палату входит Гурьянов с пакетом, в котором апельсины. Он кладет апельсины на стол. Виктор показывает ему на приемник: мол, Густав, тише!

Голос диктора:

– Итак, группа ТЕХНОЛОГИЯ, запомните это название, потому что...

Голос Айзеншписа:

– ...через полгода у нее будут стадионные концерты.

Начинает звучать песня.

– «Нажми на кнопку, получишь результат» – раздается из приемника.

Гурьянов удивленно смотрит на приемник:

– Витя, это что такое?

– Айзеншпис подобрал какую-то новую группу, – объясняет Цой, – называется ТЕХНОЛОГИЯ... По-моему, похоже на DEPECHE MODE...

– Точно, DEPECHE MODE для бедных... – соглашается Гурьянов, прислушиваясь к музыке, как будто доносящейся из телефонной трубки.

Оба смеются. Виктор выключает приемник.

– Ну, флаг им в руки... – говорит Гурьянов. –Ты как себя чувствуешь, Витя?

– Нормально...

– А как там с Японией?

– Не знаю, пока ничего не знаю...

Гурьянов произносит с большим сожалением:

– Не думал я, что так подставлю всех… Прости меня…

Виктор, после паузы, успокаивающе говорит:

– Да, ладно, ерунда все это, главное… что все живы остались. А Япония... Посмотрим.

 

Токио. 1 ноября 1990 года

 

Скоростной лифт летит вверх, отсчитывая этажи токийского бизнес-центра, небоскреба из бетона, стали, стекла и пластика. На сорок первом этаже лифт покидают двое японцев. Тот, что постарше – музыкальный менеджер Кайчо, а молодой – его ассистент Кикудзи, он несет кейс.

Кайчо и Кикудзи молча идут по длинному коридору, стены которого увешаны портретами японских знаменитостей, среди них есть и ЮЖНЫЕ ЗВЕЗДЫ, главное достижение «Amuse Corporation» последних лет. Лица Кайчо и Кикудзи одинаково сосредоточены. Они входят в приемную с окнами во всю стену, из которых открывается вид на вечерний Токио. Но в окна они не смотрят, они полностью поглощены мыслями о предстоящей встрече с боссом. При виде Кайчо секретарша сообщает в селектор:

– Сакамура-сан, пришел Кайчо.

– Пусть пройдет.

Кайчо и Кикудзи входят в огромных размеров кабинет председателя совета директоров «Amuse Corporation». На стене висит огромный портрет Кейсуке Кувата, лидера группы ЮЖНЫЕ ЗВЕЗДЫ. Вошедшие почтительно здороваются с боссом. Он сидит в кресле за столом. Господину Сакамуре давно за шестьдесят, его волосы седы. Кивком головы он предлагает присесть. Кайчо и Кикудзи осторожно садятся на краешки стульев. Кикудзи достает из кейса видеокассету и передает ее Кайчо.

Кайчо, поясняет, вставая:

– Сакамура-сан, русские передали свой фильм... Вы позволите? Я отметил самые интересные места...

Все смотрят на внушительных размеров экран видеомагнитофона «Sony». На нем крутится запись с последнего концерта группы КИНО. Заключительные кадры под песню «Перемен!» на большой арене «Лужников» впечатляют: финальный фейерверк, олимпийский огонь, четыре фигурки на сцене и море счастливых людей, стоя подпевающих группе.

– Сколько здесь зрителей? – бесстрастно спрашивает Сакамура.

– Мы навели справки, – быстро отвечает Кайчо, – большая арена «Лужников» вмещает 65 тысяч человек, здесь явно переаншлаг.

– Шесть-де-сят пять тысяч, – произносит Сакамура по слогам. – Подумать только, как много людей!

Лицо Сакамуры отнюдь не излучает счастья. Кайчо и Кикудзи непонимающе смотрят на своего шефа.

– Так вы говорите, что русские просят переноса срока гастролей? – спрашивает Сакамура.

– Да, у них на съемках фильма произошел несчастный случай... Лидер группы с сильными ожогами попал в больницу.

Лицо Сакамуры ничего не выражает, но судя по голосу, он рад:

– Используйте это как предлог для невозможности продлить контракт.

От такого неожиданного поворота у Кайчо и Кикудзи вытягиваются лица.

– Сакамура-сан, я вас не понимаю... – говорит Кайчо.

– Эти русские запросто «уберут» наших ЮЖНЫХ ЗВЕЗД уже на самом первом концерте тура, – в голосе Сакамуры сквозит насмешка, – и тогда ЮЖНЫХ ЗВЕЗД, в которых вложены миллионы, больше не будет. Кто возьмет на себя ответственность за это, вы, Кайчо? Или вы, не знаю, как вас там?

Сакамура тычет пальцем в сторону Кикудзи, затем после паузы многозначительно говорит:

– Это знак свыше...

Кайчо почтительно склоняется:

– Сакамура-сан, это мудрое решение.

– Отправьте им телекс, – говорит Сакамура, – они сами виноваты, что не уберегли своего лидера.

 

Москва. 3 января 1991 года

 

Фильм уже снят, остается дописать инструментальную музыку. Музыканты снова с утра до вечера работают на тонстудии «Мосфильма». На этот раз в составе: Виктор Цой, Юрий Каспарян, Игорь Тихомиров. В аппаратной стоит видеодвойка «Sony». Музыканты с Нугмановым отсматривают смонтированные куски фильма, потом Рашид объясняет, какую музыку он хотел бы услышать в этом эпизоде.

Все дружно смотрят сцену мотоциклетной вечеринки, там, где в темном сыром подвальном зале развлекаются «плохие парни». Море выпивки, дым коромыслом, полуголые девицы, на невысокой сцене за решеткой какая-то оголтелая рок-группа импровизирует на музыкальных инструментах.

Нугманов объясняет «киношникам»:

– Мне нужен здесь ужас нечеловеческий – дикий скрежет, какие-то жуткие шумы...

Виктор понимающе кивает головой, а Тихомиров говорит:

– Может, что-нибудь индустриальное в духе MINISTRY? У них еще та музычка.

–Не знаю я ваших MINISTRY, – говорит Рашид, – мне просто нужно, чтобы зрителю жутко стало.

Один из звукооператоров открывает дверь и зовет Цоя:

– Виктор, вас кто-то спрашивает по телефону, по-моему, из заграницы.

Виктор выходит из аппаратной. В приемной берет трубку:

– Алло, я слушаю.

Ему отвечают по-английски, и Виктор тоже переходит на английский язык. Это Кикудзи. Он стоит в будке телефона-автомата прямо на токийской улице. В Токио раннее утро, светит солнце, снега нет. Улица заполнена пешеходами.

Кикудзи говорит:

– Мистер Цой?

– Да.

– Меня зовут Кикудзи Хирано. Я – ассистент Кайчо, вернее сказать, бывший ассистент. Потому что больше не работаю на «Amuse Corporation»... Я очень сожалею о сорвавшихся гастролях КИНО в Японии, мистер Цой...

– Что вы хотите?

– Мне очень непросто было вас разыскать, – Кикудзи вздыхает. – Осталось ли у вас желание сыграть в Японии, мистер Цой?

– Да, мне хотелось бы...

– В таком случае я делаю вам предложение. Правда, речь идет только о ваших сольных концертах, без группы. Для организации тура с группой у меня пока нет бюджета. Но если все получится, осенью будет тур с группой. А сейчас я предлагаю вам сольный тур по пяти городам Японии, в том числе Токио, в небольших залах до тысячи человек.

– Вы серьезно?

Виктор видит, как за стеклом студии Каспарян с Тихомировым что-то оживленно объясняют Нугманову, но мысли его уже далеко.

– Я абсолютно серьезен, – отвечает Кикудзи. – Именно потому, что я хотел организовать ваш тур, я и ушел из «Amuse Corporation»... Вы сможете приехать в апреле?

– Думаю, да.

– Отлично. На днях вы получите договор, я вышлю его на телекс «Мосфильма». Очень скоро я и сам буду в Москве.

Виктор, весьма озадаченный, возвращается в аппаратную. Возбужденные поисками нового звука Каспарян и Тихомиров пытаются ему что-то наиграть на гитарах.

– Витя, оцени...

Но ему явно не до них. Рашид пристально смотрит на Цоя и говорит:

– Витя, что-нибудь случилось?

– Меня опять зовут в Японию... Правда, до этого, – добавляет он рассеянно, – я, наверное, побываю в Ленинграде.

Все замолкают, не понимая, всерьез это сказано или в шутку.

 

Ленинград. 22 февраля 1991 года

 

Цой остановился в гостинице «Ленинград», в номере 723. Вечером он встречается с Гурьяновым. Виктор выходит из номера, начинает закрывать дверь. Это приходится делать одной рукой, в другой он держит увесистый фибролитовый короб черного цвета, внешне напоминающий полевой телефон. Это один из первых мобильников, который Цой получил перед отъездом в Ленинград для экстренной связи с Рашидом.

Пока Виктор возится с ключом, к соседнему номеру подходит красивая женщина лет пятидесяти. Цой узнает в ней Марину Влади.

– Здравствуйте, – уважительно приветствует ее Виктор.

– Здравствуйте, – вежливо отвечает ему Марина с характерным иностранным акцентом. Она понятия не имеет, кто перед ней.

Виктор с мобильным телефоном в руке выходит из гостиницы. Колючий февральский ветер треплет его длинные волосы. На заснеженной площади перед гостиницей он видит Гурьянова, который машет ему рукой и кричит:

– В-и-и-т-я-я!

Цой еще находится под впечатлением от встречи с Мариной Влади и рассказывает Георгию, как он столкнулся с кинозвездой в коридоре гостиницы.

– Да, я слышал – отвечает Гурьянов. – Влади играет Екатерину Вторую, съемки проходят на «Ленфильме». Кажется, фильм называется «Сны о России»… Ну, и как она тебе?

– Красивая женщина, но возраст свое берет. Я недавно посмотрел «Колдунью»…

– Это по Бунину, что ли?

– Нет, по Куприну, вольная интерпретация «Олеси». Действие происходит в глухой шведской деревушке в наше время… Фильм так себе. Но Влади там очень хороша. Ей, по-моему, тогда только семнадцать исполнилось.

– Понятно, почему на нее Высоцкий запал…

– Не он один – все мужики СССР!

Гурьянов кивает в сторону мобильника, спрашивает:

– А это что у тебя за фигня?

– Раш выдал телефон для мобильной связи с ним. Работает от аккумуляторов. Удобная штука, правда, чертовски тяжелая. Ну, что делать будем?

– Поехали ко мне в студию на Фонтанку. Посмотришь мои последние работы.

– С удовольствием!

Они ловят машину на набережной.

– Пожалуйста, Фонтанка, 145, – говорит Гурьянов водителю и садится с Цоем на заднее сиденье.

 

Они выходят на заснеженную набережную между Красноармейским и Египетским мостами. Гурьянов показывает на серую махину дома на противоположном берегу:

– Вот этот дом. До революции, как и все другие тут, он был доходным. Потом незавидная советская коммунальная судьба. Пару лет назад из него всех выселили, дом должен был идти на капиталку, но финансирование закончилось… Так и стоит пустой. Кстати, свет, газ не отключали. Теперь здесь сквот. Живут в нем свободные художники, вроде меня…

– А что это за синие огни? – спрашивает Цой, показывая на неоновые проблески, загадочно мерцающие в окнах третьего этажа.

– Ух, совсем забыл – сегодня же суббота… Сейчас расскажу. В этой квартире живут интересные ребята… Они там открыли свой клуб приватного типа, «Танцпол» называется – пускают внутрь только своих. Играют модную музыку, вечеринки проходят по субботам… Зайдем? Там весело!

– А как же твоя мастерская?

– Да она рядом, утром заглянем… Ну, что?

– Ладно, пошли… Только не надо афишировать моего появления…

– А давай сейчас позвоним по твоему чудо-телефону, предупредим об этом ребят…

Цой набирает номер, передает трубку Георгию. Тот говорит:

– Алло, Андрей… Здравствуйте… Да, это Гурьянов… Сейчас зайдем к вам с Цоем… Хорошо, только без акцента на наши персоны… Песни КИНО специально крутить не надо… Виктор этого не любит…

Вскоре они заходят в квартиру № 9 дома 145 на Фонтанке и тут же растворяются во всепоглощающем потоке house-музыки.

– Добро пожаловать в клуб «Танцпол»! У нас танцуют до утра, – кричит в ухо Виктору распорядитель вечеринки и наливает дорогим гостям полные бокалы шампанского. Георгий и Виктор отпивают по глотку и проходят с бокалами дальше в квартиру.

Они оказываются в огромном зале метров под сто, все стены которого оклеены серебряной фольгой. Повсюду танцует молодежь. Все ярко и очень модно одеты. На танцполе присутствуют даже несколько трансвеститов в вечерних женских платьях. От работающих прожекторов и стробоскопов рябит в глазах.

Цой и Гурьянов проходят мимо горящего старинного камина, украшенного лепниной и шикарным старинным зеркалом, в котором причудливо отражается световая инсталляция и счастливые лица танцующих. Все веселятся и пьют шампанское. Беззаботное настроение окружающих передается и Цою – он с наслаждением пританцовывает под музыку. Георгий кричит в ухо Цою:

– Витя, хочешь посмотреть, как работает ди-джей?

Он подводит Цоя к пульту «Танцпола». У вертушки «Technics» крутит пластинки высокий скуластый парень с наушниками на голове, одетыми поверх бейсболки. Это Алексей Хаас, самый первый ди-джей Ленинграда. Алексей, щуря глаза, кивком головы здоровается с гостями.

Виктора завораживают действия Хааса, он действительно колдует над ди-джейским пультом. Вот он ловко достает из глянцевого конверта очередную пластинку, ставит ее на вертушку, крутит ручки на панелях приборов, микширует звук, меняя скорость вращения диска и резко его останавливая…Частота движений рук ди-джея увеличивается прямо на глазах, ритм музыки становится все быстрее, а звук громче – вечеринка достигает своего апогея… И в этот момент взгляд Виктора останавливаются на эмблеме «Танцпола», висящей на стене за спиной Хааса – аудиокассета с перекрещенными костями (на манер пиратского флага) – яркий символ конца рок-музыки, записанной на магнитных носителях, и рождения новой танцевальной культуры.

Ранним утром они, наконец, добираются до мастерской Гурьянова. Все ее стены увешаны гигантскими картинами, написанными сочными яркими красками. В основном, это обнаженные мужские торсы. Черты изображенных атлетов, как правило, лишены индивидуальности, за исключением автопортрета, где голова Георгия и его согнутая в локте рука, демонстрирующая бицепс, представлены на огромной плоскости холста, примерно 2 на 3 метра. Виктор оценивающе смотрит на картины, а Гурьянов сидит и курит.

– Как много у тебя мужской обнаженки, – удивляется Виктор.

– Точнее сказать, только она одна у меня и есть … Мне всегда нравилось античное искусство. Не знаю как тебе, Витя, но по мне смотреть на сильное, загорелое, освещенное солнечными лучами и обдуваемое морскими ветрами молодое тело гораздо приятнее, чем уставиться с умным видом… в черный квадрат.

– Возможно… Автопортрет очень хорош, – Виктор стоит напротив картины и смотрит в глаза нарисованного Гурьянова, – ты прогрессируешь. Наверное, много работаешь?

– Да уж, приходится… Но оно того стоит. Вот Русский музей уже заинтересовался работами.

– Русский музей!? Вот ведь, дожили… От всей души поздравляю!

– Спасибо, но поздравлять пока рано – они еще ничего не купили… А ты, Витя, рисуешь?

– Рисую, но у меня живопись не такая монументальная, как у тебя, – отвечает Виктор…

 

В этот момент в гостинице, где остановился Цой, в одной из распределительных коробок с электропроводами происходит короткое замыкание, и проводка начинает гореть…

 

Они садятся за стол напротив друг друга и закуривают.

– Витя, ты зачем приезжал-то? – спрашивает Георгий.

– Так. Было дело…

– Ну и как? Сделал?

– Сделал, – со вздохом после длинной паузы отвечает Виктор.

– Чего ж ты невеселый такой, – не понимая, спрашивает Георгий.

– Не знаю. Устал просто… Как звали того парня за вертушкой?

– Леша… Леша Хаас… А что?

– Классно играл этот Хаас. Откуда он взялся?

– Из бывшей рок-клубовской тусовки… Но теперь рок-музыку он уже терпеть не может.

– Ну, это не страшно. Мы ведь поп-музыку играем.

Последняя фраза и у Гурьянова, и у Цоя вызывает смех.

– Как думаешь, если в КИНО появится свой ди-джей, – продолжает Виктор, – который…

– …будет играть наравне с остальными музыкантами группы?

– Ну, да… как, к примеру, в KLF…

– Витя, это классная идея! Здесь у нас до этого еще никто не додумался. Мы снова подтвердим свой статус самой модной группы в Союзе!

– Поговори с ним об этом…

– Хорошо! Он КИНО, кстати, обожает… Наш последний альбом, который я ему подарил, до дыр заслушал.

– Вот и чудно… Знаешь, что-то есть хочется.

– У меня пусто, хоть шаром покати.

– А давай, поехали ко мне в гостиницу. Там валютный бар круглосуточно работает. Есть гриль. – Виктор смотрит на часы. – Сейчас восемь утра. Возьмем тачку, и через двадцать минут будем на месте.

 

В этот момент в гостинице пламя из коробки вырывается наружу и молниеносно распространяется по всему периметру длинного и совершенно безлюдного коридора.

Марина Влади просыпается, когда из-под двери в номер начинает валить черный дым. Она чувствует, что в комнате нечем дышать. Марина хватает телефон, и, задыхаясь от дыма, кричит в трубку:

– Портье! Портье!

 

Георгий и Виктор едут в такси. Их разморило – они оба на заднем сидении клюют носом. Машина заворачивает с Кировского моста на Петровскую набережную. В этот момент, обгоняя такси, мимо них на большой скорости проносится пожарная машина с включенной сиреной. Георгий и Виктор просыпаются.

Такси проезжает мимо крейсера «Аврора» и тормозит напротив входа в Нахимовское училище. Виктор, окончательно проснувшись, спрашивает водителя:

– Что, приехали?

Водитель отвечает:

– Нет, командир… Похоже, дальше мы не поедем. Вон, смотрите, мост перекрыли.

И точно, у моста стоят гаишники, перекрывшие движение на набережной.

Виктор и Георгий выходят из машины. Георгий показывает Виктору рукой в сторону гостиницы «Ленинград»:

– Витя, смотри, гостиница горит!

Верхние этажи гостиницы затянуты черным дымом. Кое-где из открытых окон выбиваются длинные языки ярко-оранжевого пламени.

В этот момент часы на фасаде Нахимовского училища показывают 08:25.

 

Пламя бушует в коридоре седьмого этажа гостиницы «Ленинград». Сквозь него доносятся крики о помощи. Марина Влади в ночной рубашке открывает краны в ванной на полный напор, замачивает простыни и бросает их под дверную щель.

Пожарный расчет из трех огнеборцев в полном снаряжении входит в пассажирский лифт гостиницы. Один из пожарных нажимает на пульте цифру семь. Дверь лифта закрывается.

 

Георгий спрашивает Цоя:

– Витя, у тебя какой этаж?

– Седьмой…

– Так, по-моему, седьмой и горит…

Водитель такси обращается к ним:

– Молодые люди, пора рассчитываться…

– Да, да, – рассеянно говорит Виктор и сует ему в руку смятую купюру.

Машина взвизгивает резиной, и, развернувшись, мчится обратно по Петровской набережной в сторону Кировского моста.

 

Пожарные молча поднимаются в лифте. На табло над дверью зажигается лампа с цифрой «2», потом «3»… Лифт идет дальше, наверх, прямо в огненное пекло.

 

В окнах седьмого этажа от перепада температур лопаются стекла. Они со звоном валятся вниз на парапет.

 

Пожарный расчет прибывает на седьмой этаж. Лифт, вздрогнув, останавливается. Пожарные с ужасом смотрят на еще закрытые двери лифта, один из огнеборцев боязливо крестится… Дверь открывается, и в ту же секунду в кабину лифта с ревом врывается все пожирающий огненный шквал.

 

– Густав, бежим, – кричит Виктор. Он, наконец, вышел из ступора.

Они бегут по мосту к гостинице. Вся площадь перед горящим зданием забита пожарными и милицейскими машинами с включенными мигалками. Выдвинутые пожарные лестницы не достают седьмого этажа – им не хватает нескольких метров. Людям на горящем седьмом этаже приходится спасаться самостоятельно. Кое-кто из постояльцев пытается спуститься вниз по связанным второпях простыням, узлы развязываются, и полуголые люди с воплями летят вниз… Из пары окон, где бушует пламя, люди, не в силах выдержать муки, выбрасываются сами. Они летят вниз живыми факелами с развевающимися на ветру горящими волосами. Это страшная картина: вопли о помощи, предсмертные стоны, звук сирен, звон стекла и истеричные команды пожарных – все сливается в один жуткий душераздирающий вой.

 

Георгий и Виктор стоят у одной из пожарных машин, задрав кверху головы. Рядом с ними разыгравшуюся огненную трагедию бесстрастно снимает на видеокамеру группа телевизионщиков.

– Смотрите, – говорит кто-то из них, показывая рукой в сторону одного из окон седьмого этажа – Марина Влади!

 

Марина стоит на подоконнике, прижавшись спиной к окну, в одной ночной рубашке, босая. Позади нее в номере бушует пламя. Ей открывается вся панорама площади перед гостиницей – пожарные и милицейские машины с работающими мигалками, суетливо бегающие огнеборцы со шлангами, выдвинутые вверх пожарные лестницы. Прямо под ней на заснеженном парапете в лужах крови валяются трупы – Влади туда старается не смотреть. Она замечает, что одна из лестниц разворачивается в ее сторону. В раскачивающейся люльке на самой верхушке лестницы стоит молодой пожарный в каске. Он протягивает к ней руки…

– Прыгайте, я вас поймаю, – кричит спасатель.

Наконец, когда пламя начинает почти лизать ее спину, она, зажмурившись, прыгает вниз, прямо в объятия бойца.

 

– У-у-ф! – с облегчением выдыхают Виктор и Георгий, как только видят, что лестница с Влади и спасателем пошла вниз…

В это время кто-то из телегруппы обращает внимание на стоящего рядом с ними Виктора. Телевизионщик толкает в бок оператора:

– Рядом с тобой Цой!

Оператор лихорадочно пытается поймать в кадр застывшее лицо Цоя, больше похожее на маску, но Виктор уворачивается от камеры в сторону.

– Пожалуйста, несколько слов для нашей телепрограммы, – протягивает микрофон Виктору один из телевизионщиков.

– Отстаньте, не видите, что ли – человеку плохо, – говорит зло Георгий и закрывает рукой камеру. Он уводит Виктора с площади. А телевизионщики, как ни в чем не бывало, продолжают их снимать…

 

Вечером Цой остается в мастерской Гурьянова. Георгий и Виктор сидят на кухне за початой бутылкой вина. На Гурьянове – белая майка и черные брюки… Где-то в дальнем углу кухни голубым светом мерцает экран небольшого телевизора.

Виктор разговаривает по мобильному телефону с Нугмановым.

– Да… Повезло… Считай, что я родился в рубашке… Да не парься ты, Раш… Ладно… И еще… Отправь весь мой гонорар за фильм семьям погибших пожарных… Ну, завтра увидимся… Пока.

Затем Цой обращается к Георгию:

– Все, завтра уезжаю. Раш зовет – он только что монтаж фильма закончил, теперь надо озвучку делать. Раш спешит, хочет, чтобы фильм был готов к московскому кинофестивалю.

Как раз в этот момент из телевизора доносится звуковая заставка программы «600 секунд». На экране появляется ее ведущий Александр Невзоров, как всегда, в коричневой кожаной куртке:

– Сегодня, 23 февраля, в 8 утра вспыхнул пожар в гостинице «Ленинград». К гостинице были стянуты все отряды пожарной охраны города. Пожару присвоена высшая категория. Полностью выгорел весь седьмой этаж. Погибли девять пожарных и шесть постояльцев. Главная трудность заключалась в том, что пожарная техника доставала максимум до четвертого этажа, и было чрезвычайно трудно эвакуировать людей с верхних горящих этажей. В гостинице проживали 275 гостей. Чудом спаслась известная французская актриса Марина Влади, находящаяся на киносъемках в нашем городе.

Показывают кадры, как Влади прыгает с подоконника на пожарную лестницу, затем – спасенную Влади, укутанную в одеяло. Она говорит, рыдая в камеру:

– Понимаете, я всегда с собой возила Володины письма. Это были самые дорогие для меня вещи. Теперь они все сгорели! Все до единого, у меня ничего не осталось!

И тут же в кадре появляется лицо Цоя с остекленевшими глазами. Невзоров продолжает репортаж:

– Еще одному постояльцу гостиницы, не менее именитому, чем Марина Влади, так же крупно повезло – это рок-звезда Виктор Цой, по счастливой случайности не ночевавший в номере в роковую ночь и появившийся у гостиницы в самом начале пожара. Его номер, кстати, был соседним с номером Влади на седьмом этаже. Как сообщают достоверные источники, Виктор Цой, проживающий теперь постоянно в Москве, находился в городе по поводу развода со своей женой Марьяной…

– Вот гады! Готовы ради сенсации мать родную продать! – ругается Георгий и выключает телевизор. Они долго сидят молча, думая каждый о своем. Наконец, Виктор говорит:

– Забыл сказать. Мне из Рок-клуба звонили. Звали на фестиваль по случаю десятилетия.

– И что?

– Ну, что? Ты как будто не знаешь, что Рок-клуб для нас дело прошлое. Нам там делать нечего. Тем более что я уезжаю завтра.

– Ну, и правильно!

 

Ленинград. 9 марта 1991 года

 

В концертном зале ЛМДСТ уже третий день идет VIII фестиваль рок-клуба. За стеклом витрины – афиша, нарисованная от руки: «Ленинградскому рок-клубу 10 лет. Это просто фантастика!»

В небольшом зале, забитом публикой, выступает группа ДЖУНГЛИ, в ее составе – бас-гитарист Игорь Тихомиров.

В кулуарах, после концерта, Тихомирова ловят журналисты, чтобы взять интервью. За плечом Игоря гитара в футляре, а в руках – какой-то пакет.

– Я присутствую на фестивале не в качестве музыканта КИНО, – объясняет Тихомиров, – а в качестве бас-гитариста группы ДЖУНГЛИ, в которой, кстати говоря, играю со дня ее основания. Не было никакого разговора о том, что КИНО будет играть на нынешнем фестивале Рок-клуба. КИНО уже давно не рок-клубовская команда. Кроме того, как известно, нами было принято решение, что у группы до выхода нового альбома вообще концертов не будет.

– А когда выходит альбом?

– Одновременно с выходом на экраны фильма Рашида Нугманова «Дикий Восток». В общем, не раньше лета.

– Понятно. И последний вопрос: где сейчас Цой?

– Виктор в настоящий момент находится в Москве, собирается лететь в Токио.

– В рамках апрельского визита Горбачева в Японию?

– При чем тут Горбачев!? У Виктора своя программа… Кстати, последний вопрос вы уже задали!

В этот момент Тихомиров случайно роняет пакет. Из него веером сыплются на пол письма, а также газета-таблоид, на первой полосе которой напечатано фото прикуривающего Цоя. Синий заголовок под фото анонсирует: «Группа КИНО – черный квадрат советского рока».

Корреспондент помогает собрать Тихомирову вывалившиеся из пакета письма. Крупный план – адрес получателя на одном из конвертов с текстом: «Ленинград, ул. Рубинштейна, д. 13, Рок-клуб, Виктору Цою».

Тихомиров доверительно сообщает корреспонденту:

– Мы уже сто лет как вышли из Рок-клуба, а письма на этот адрес все шлют и шлют... А почему?

– Да, кстати, почему? – спрашивает корреспондент.

– Потому что другого адреса нет.

 

Нагасаки – Токио. 19 апреля 1991 года

 

К встрече с первым российским президентом жители Нагасаки подготовились со всей тщательностью. Заранее освобождена от машин автотрасса, ведущая из аэропорта в город. По обе стороны дороги стоит оцепление. За полицейскими – толпа людей с японскими и советскими флажками. Они с нетерпением ждут прибытия автомобильного кортежа Горбачева.

Наконец на трассе появляется головной автомобиль дорожной полиции с мигалкой, обеспечивающий безопасность кортежа. Толпа по обе стороны дороги приходит в движение, радостно размахивая флажками. По живому коридору со свистом проносятся машины кортежа. Одна из машин – бронированный «ЗИЛ» с развевающимся на ветру советским флажком. В нем находится президент с супругой.

Довольный теплой встречей Михаил Горбачев говорит жене:

– Такое чувство, что нас приветствуют все жители Нагасаки!

Затем он неожиданно командует водителю:

– Остановите машину здесь! Мы с Раисой Максимовной немного пройдемся пешком.

Бронированный «ЗИЛ» тормозит. Это неожиданность для всех. Официальные японские лица, высыпавшие из машин кортежа, перебивая друг друга, возбужденно спрашивают:

– В чем дело? Почему остановилось движение?

– Смотрите – Горбачев вышел из машины!

– Он с ума, что ли, сошел – это же нарушение протокола!

– А если возникнет эксцесс? Кто будет тогда отвечать?!

Тем временем вышедший из «ЗИЛа» улыбающийся Михаил Горбачев вместе с супругой направляется к толпе. Для него подобный шаг, пусть и нарушающий протокол визита, вполне нормальная практика – ведь он обожает в политике экспромт! Другое дело – японцы-чинуши, они явно обескуражены таким поворотом событий и не представляют, что делать дальше.

Под восторженные возгласы и аплодисменты жителей Горбачевы идут мимо кортежа, махая в знак приветствия японцам руками. Наконец кто-то из японского сопровождения догоняет Горбачева и обеспокоенно просит на ломаном русском:

– Каспадин президент! Посалуйста, вернитесь в авто!

Однако Генсек как будто не слышит просьбу и продолжает шествовать к толпе, гордо выпятив вперед грудь. Чету Горбачевых со всех сторон берет в кольцо японская охрана. Радостная улыбка мгновенно слетает с лица Горбачева, сменяясь недовольной миной. Он поворачивает назад и вскоре садится вместе с супругой в машину.

 

В Токио по всем каналам показывают визит Горбачева. Посещение Нагасаки – завершающий этап поездки. В советский бронированный «ЗИЛ» садится президент с супругой – но это уже происходит на экране телевизора, вернее, двух десятков разных телевизоров, стоящих в витрине одного из токийских магазинов электроники. Кортеж трогается. Мимо витрины проходят люди, среди них – красивая девушка лет двадцати двух, в красном свитере. Она не обращает никакого внимания на витрину с работающими телевизорами.

Девушка идет по улице, затем сворачивает, направляется в сторону длинной очереди из подростков, стоящей возле дверей, над которыми – вывеска, написанная латинскими буквами: «Kotobuki». Это музыкальный клуб.

Билетная касса закрыта. Там висит объявление, уже на японском: «В 10 часов вечера будет продаваться дополнительный комплект билетов по новой цене». Но девушке для входа не нужен билет – ей всегда рады в клубе. Ведь она – Акико Ватанабэ, ведущая музыкальной телепрограммы «Как дела?».

Акико с интересом изучает афиши клуба. На одной фотография – четверка мрачных молодых японцев с взлохмаченными волосами и крупные иероглифы: «завтра – рок-группа ОГНЕННЫЕ ДРАКОНЫ». На другой – фотография Виктора Цоя, и под ней надпись: «Сегодня – Виктор Цой, из России с любовью».

Акико разглядывает восточные черты лица Цоя и удивленно восклицает:

– Как, он русский!?

 

Цой уже давно в клубе, в артистической комнате. Он сидит за столиком перед зеркалом и составляет сет-лист – список песен, которые исполнит вечером на концерте, – не обращая внимания на работающий телевизор. На листе бумаги помимо списка песен – рисунок, сделанный Цоем несколько минут назад: ветвистое дерево без листьев.

В зеркале помимо Виктора отражается обстановка комнаты: стол, заставленный напитками и закуской, черный кофр с акустической гитарой, работающий телевизор. На его экране продолжается новостная программа о визите Горбачева. Горбачев выступает в Токийском пресс-клубе.

– Мы выразили свое стремление к заключению мирного договора с Японией путем решения вопроса о принадлежности островов Кунашир и Хабамаи, – говорит президент, – как это будет? Давайте не будем гадать, давайте будем работать!

Голос японского комментатора резюмирует:

– Впрочем, трехдневный визит Горбачева в Японию закончился ничем – принятое японо-советское заявление по его итогам так и не сняло проблему северных территорий.

Передача завершается кадрами взлета самолета компании «Аэрофлот» с четой Горбачевых на борту из аэропорта Нагасаки.

В этот момент раздается стук в дверь. В артистическую входит Кикудзи. В руках у него рация. Он явно в хорошем настроении:

– Поздравляю, Виктор, с первым аншлаговым концертом в Японии. Все билеты проданы. Думаю, это только начало. Потом будут стадионы...

Виктор в ответ неопределенно улыбается. Сколько раз он уже это слышал!?

 

Акико достает пропуск из сумки и показывает охране. Этого можно и не делать. Охранники улыбаются, пропуская девушку в фойе:

– Как дела, Акико?

– Лучше всех!

Акико подходит к прилавку, где продается всякая музыкальная всячина – виниловые пластинки, компакт-диски, видеокассеты и прочее. Она покупает самопальную видеокассету КИНО и компакт-диск «Группа крови» – японское издание, выпущен «Amuse Corporation» в начале 1990 года. Затем Акико идет в зал.

 

После исполнения песен из сета Виктор с улыбкой произносит на английском языке:

– Спасибо, большое спасибо!

Акико фотографирует Цоя. Публика устраивает пятиминутную овацию. Девчонки визжат. Акико восхищенно смотрит на Виктора, она не кричит, только как завороженная повторяет:

– Боже мой, какой он высокий...

Виктор поет еще одну песню. Это «Дерево». Позади Цоя на экране проецируется текст песни на японском. У Акико на глаза наворачиваются слезы.

После концерта Виктор раздает автографы. Акико протягивает ему вкладыш из компакт-диска, но в ответ получает листок с названиями песен и рисунком дерева. На листке надпись по-русски: «Удачи! В. Цой»

 

На следующее утро в пункте фотоуслуг «Кодак» Акико просит приемщицу заказов напечатать все фотографии с концерта, включая брак. По одной фотографии на каждый кадр.

Затем, уже в редакции телепрограммы «Как дела?», раскладывает их на рабочем столе, рядом с фотоаппаратом, компакт-диском «Группа крови», видеокассетой, на коробке которой по-русски написано КИНО, и листом бумаги с рисунком Виктора и списком песен.

В комнате стоят компьютеры, мониторы, сканеры, принтеры и другая оргтехника. Вместе с Акико здесь еще несколько человек. В основном молодые парни – операторы и редакторы программы. Они с интересом слушают Акико. Она говорит:

– Вам вчера вместо того, чтобы снимать Оззи Осборна в «Будокане», надо было снимать в клубе «Котобуки»...

– Кто там играл?

– Один парень по фамилии Цой.

– Кореец?

– Да нет, русский. Точнее сказать, русский корейского происхождения. Лидер группы КИНО. Он один играл акустику... Вот, кстати, можете посмотреть. – Она протягивает одному из операторов видеокассету.

Он вставляет кассету в видеомагнитофон, на экране появляется картинка с кадрами из клипа «Видели ночь». Один из редакторов говорит со знанием дела:

– Неплохо, похоже на ранних THE CURE.

– Точно, – подтверждает Акико.

– Сделаешь о них сюжет?

– Конечно... Но у нас нет своего видеоматериала...

– Твоих фотографий, – он кивает в сторону стола, – и твоего комментария будет вполне достаточно для трехминутного сюжета...

Вечером, когда все уходят, Акико продолжает сидеть за компьютером. Набирая текст на клавиатуре, она бормочет:

– Я вижу будущее японского рока, и это будущее зовется Цой... Нет, это бред какой-то...

Она стирает фразу и некоторое время сидит неподвижно. В этот момент на экране ее монитора включается заставка с отсканированным рисунком Цоя – ветвистое дерево без листьев…

– Нет, это не бред, это правда, – говорит Акико сама себе и снова набирает старый текст.

 

Москва. 17 июля 1991 года

 

На XVII московском международном кинофестивале – премьера фильма Рашида Нугманова «Дикий Восток». Одна из афиш, сообщающих о премьере, висит у входа в киноконцертный зал «Россия».

В фойе «России» столпотворение. Подавляющее большинство публики – фанаты КИНО: подростки, одетые в черное, многие с круглыми значками с портретом Цоя. В VIP-зоне – весь московский бомонд, множество знакомых по таблоидам лиц. Виктор Цой и Рашид Нугманов скромно стоят у стенки и курят. Внешне они выглядят спокойными, но это только внешне. На самом деле не волноваться невозможно.

Откуда-то из гущи толпы к Цою выруливает неприятной наружности человек с двухдневной щетиной. К его несвежей рубахе приколот бейдж: «Ответственный за пожарную безопасность Сидоров».

– Слышь, ты, здесь курить не положено! – заявляет он Цою.

– Приятель, это Виктор Цой, – вполне миролюбиво говорит ему Нугманов.

– Да мне насрать, пусть хоть сам папа римский!

Цой продолжает невозмутимо курить, а Рашид молниеносно бьет хама по морде. Пожарный летит кувырком, вскакивает и начинает свистеть в свисток. Со всех сторон бегут милиционеры...

Всех троих отводят в милицейский пикет «России». Арестованные Нугманов и Цой сидят за решеткой, прикованные наручниками, слегка помятые, с выбившимися из брюк рубахами, у Нугманова надорван лацкан смокинга, у Виктора на щеке кровавая ссадина. Напротив, по другую сторону решетки сидит пожарный Сидоров с подбитым глазом, победоносно посматривающий в их сторону. Немолодой лейтенант милиции монотонно читает протокол:

– «...на замечания ответственного пожарного Сидорова И. И. прекратить курить в фойе Государственного киноконцертного зала «Россия» реагировали неправильно, при этом оскорбили физически его личность...»

– Уважаемый, – спокойно говорит Нугманов милиционеру, – у нас через пять минут премьера фильма. Нас зрители ждут.

– Твоя премьера будет на скамье подсудимых, – зло бурчит пожарный, держа под глазом мокрый компресс.

– Потерпевший, помолчите, – устало говорит лейтенант и вдруг вскакивает со стула. В пикет врывается полковник милиции в фуражке, в очках с дымчатыми стеклами и почему-то в черных кожаных перчатках. С ним один из фестивальных организаторов, который, увидев за решеткой Цоя и Нугманова, испуганно начинает причитать:

– Сергей Иванович, голубчик, что ж это такое...

– Немедленно выпустить, – приказывает полковник.

– Товарищ полковник... – недоуменно начинает лейтенант.

– Я сказал – выпустить! – взрывается полковник. – Там сейчас весь зал разнесут по кусочкам... эти школьнички.

В это же время Сидоров, абсолютно не понимая, что происходит, начинает глухо рычать, затем вскакивает, судорожно хватается за стул, пытаясь им замахнуться в приступе бешенства, но полковник сильным ударом в челюсть вырубает его. Сидоров валится мешком прямо под ноги полковнику.

Лейтенант, трусливо озираясь на полковника, торопливо выпускает задержанных, те осторожно перешагивают через Сидорова.

Виктор говорит Рашиду:

– А здорово ты его вырубил.

– Нет, у полковника это получилось намного профессиональнее.

Полковник, поправляя фуражку и подтягивая перчатки, самодовольно говорит, показывая лейтенанту на лежащего Сидорова:

– А этого в обезьянник. До утра не выпускать, он же пьян как сапожник!

 

Цой и Нугманов успевают выйти на сцену зала «Россия» после слов ведущего: «Создатели фильма „Дикий Восток“ – Виктор Цой и Рашид Нугманов», но приводят себя в порядок уже на ходу. Со стороны это выглядит как-то нелепо, и киношная элита, сидящая в первых рядах, недоуменно переглядывается. Рашид с сожалением смотрит на кровавую ссадину на лице Виктора, и…

…отматывает только что случившиеся событие назад, словно все, что с ними произошло в фойе и милицейском пикете, было просто его кошмарным сновидением.

 

Итак, они снова с Виктором в VIP-зале. К Цою подходит ответственный пожарный Сидоров:

– Слышь, ты, здесь курить не положено!

Нугманов как ни в чем не бывало, спрашивает пожарного:

– Друг, папирос не найдется? На «Кэмел» меняю!

Такого оборота Сидоров совершенно не ожидал. Он моментально расслабляется, закуривает сам…

Цой укоризненно говорит ему:

– Ты меня не узнал?! Ну, ты даешь!

В этот момент к ним подходит полковник милиции в фуражке, в очках с дымчатыми стеклами и в черных кожаных перчатках – вместе с фестивальным администратором. До премьеры фильма ровно 5 минут. Все фойе запружено фанатами КИНО. Администратор начинает причитать:

– Сергей Иванович, голубчик, как же наши герои в зал пройдут? Сейчас премьера начнется.

В ответ полковник отдает команду по рации:

– Внимание! Всем постам! Быстро ко мне! Я нахожусь в VIP-зоне.

Со всех сторон бегут милиционеры, они образуют живой коридор вокруг Виктора и Рашида, и те беспрепятственно под аплодисменты фанов проходят в зал. В забитом до отказа зале овации продолжаются.

– Не судите нас слишком строго, – говорит в микрофон Нугманов, – очень надеюсь, что наша работа вам понравится.

– Удачного просмотра, – добавляет Цой.

Затем начинается фильм… Это история о том, как жители бедной деревушки (лилипуты), притесняемые «плохими» бандитами – чопперами, нанимают для своей защиты «хороших» бандитов. Разумеется, добро побеждает зло. Но хорошие парни все-таки в конце погибают…

После премьеры все ее главные лица собираются на улице перед залом «Россия». За милицейским оцеплением стоят Нугманов, Цой, музыканты группы КИНО, лилипуты, байкеры из клуба «Ночные волки» во главе с Сашей Хирургом, которые тоже снимались в фильме, девушки байкеров. Рашид громко командует:

– По машинам!

Нугманов, музыканты КИНО и лилипуты садятся в огромный «ЗИС», байкеры заводят мотоциклы, общая суета... Наконец выстраивается колонна: впереди «ЗИС», затем мотоциклы с колясками и просто байки. Вся процессия под крики фанатов торжественно проезжает мимо огромнейшего рекламного щита, размеры которого завораживают, – он протянулся вдоль всего фронтона «России». Вверху щита на всю длину – темно-красная надпись: «Новый фильм Рашида Нугманова „Дикий Восток“». Под ней четыре двадцатиметровых портрета музыкантов группы КИНО в самурайской одежде. В правом нижнем углу щита изображен тот самый «ЗИС», на котором едут исполнители главных ролей фильма.

 

Для проведения закрытой презентации фильма была выбрана резиденция бывшего премьер-министра СССР Николая Ивановича Рыжкова. Вечером все собираются в холле, где накрыты столы с обильной закуской и выпивкой и работает огромный телевизор, показывающий канал «РТВ». Нугманов говорит гостям:

– Добро пожаловать в бывшую резиденцию бывшего премьер-министра СССР Рыжкова. На днях он выехал из этих апартаментов, и мы решили провести презентацию «Дикого Востока» здесь. Кстати, Рыжков по-прежнему живет в доме напротив, – Рашид делает жест рукой в сторону окна, – вполне возможно, что он за нами наблюдает сейчас из своего дома.

– Ловко устроился, – комментирует кто-то, – через дорогу и уже на работе.

По «РТВ» тем временем начинают показывать фестивальную хронику, на экране Борис Берман, как всегда элегантный, с бабочкой и в смокинге:

– Сегодняшний день фестиваля прошел под знаком «Дикого Востока»...

В холле начинается оживление, возгласы «Тише, тише!», звук телевизора делают громче.

– В то время как практически все кинопоказы проходят в полупустом зале, – продолжает Берман, – просмотр «Дикого Востока» вызвал неподдельный интерес у публики.

Пока Берман говорит, на экране телевизора проходит видеоряд: толпящийся у «России» народ, Нугманов и Цой на сцене, затем «ЗИС», едущий мимо рекламного щита.

– Мы уже забыли, что такое «лишние билетики» перед входом в кинотеатр, но сегодня вспомнили. Участие в фильме Виктора Цоя заставило приехать сюда его поклонников со всего Союза. Полагаю, что они не разочарованы.

Последние слова вызывают в фойе бурю восторгов.

После «официальной» части все выходят на крышу особняка, где помимо столов с закуской установлена аппаратура – усилители, колонки. КИНО дает концерт «для своих». Цой исполняет песню «Когда твоя девушка больна» из нового альбома, который вышел как раз перед кинофестивалем. Вокруг гости, журналисты. На крышах соседних домов, а также внизу люди, – по большей части фанаты. Случайные прохожие, так же как и все, задирают головы, пытаясь понять, что происходит. Музыка играет громко. Очень скоро собравшаяся внизу толпа перекрывает уличное движение. Слышится милицейская сирена. С двух сторон к особняку подъезжают милицейские машины. Из громкоговорителя доносится голос с металлическими нотками:

– Граждане, немедленно освободите проезжую часть!

На крышу особняка поднимается милицейский наряд. Это скандал. Музыка прерывается на полуноте...

 

Москва. 18 июля 1991 года

 

Утром следующего дня Цой сидит в пустом зале ресторана гостиницы «Россия» и курит. На столике перед Виктором нет ничего, ни салфеток, ни пепельницы, поэтому пепел приходится стряхивать на пол. Он ждет Нугманова.

В ресторан входит Рашид с кипой газет, швыряет их на стол.

– На, Витя, полюбуйся... «Большая жратва», «Пир во время чумы», «Дебош в резиденции Рыжкова», – зачитывает газетные заголовки Рашид, – это все про нас. О художественных достоинствах фильма ни слова.

Цой листает газеты. Мимо тенями бродят официанты с нахальными рожами. Нугманов спрашивает одного из них:

– Нам когда-нибудь принесут поесть?

Официант заученно отвечает:

– Обслуживание только по предъявлению талонов.

– Какие еще, к черту, талоны?

– Талоны фестивального оргкомитета, дающие право на обслуживание в ресторане...

– Да что за ерунда, мы есть хотим!

Поднимается шум. К столику подходит метрдотель.

– Граждане, или предъявите талоны, или мы вызываем милицию...

Нугманов весь кипит от возмущения.

– Ладно, Витя, пошли отсюда – берет он себя в руки, поворачиваясь к метрдотелю спиной.

На выходе из ресторана Рашид уже более спокойно произносит:

– Ничего нам не светит... Мне сегодня из оргкомитета пригласительные передали на церемонию закрытия фестиваля...

– Ну и?

– Места там у нас где-то сбоку, я специально посмотрел... Знающие люди говорят, что награждаемых на церемонии закрытия рассаживают всегда рядом с центральным проходом... Да если бы нам светило награждение, они бы давно нас предупредили!

– Вроде все нормально шло...

– Витя, не обольщайся нашей шумной премьерой. Там на самом деле твои фанаты правили бал. Теперь главное, чтобы у фильма прокат прошел нормально, остальное уже неважно. Так что спокойно поезжай в Таллинн. В Москве оставаться – только расстраиваться.

 

Поезд «Москва–Таллинн». Июль 1991 года

 

И вскоре Цой вместе с музыкантами группы оказывается в скором поезде «Москва–Таллинн». Состав КИНО увеличился на одного человека: помимо Цоя, Каспаряна, Гурьянова и Тихомирова в него на полных правах вошел диджей Хаас. Музыканты сидят в вагоне-ресторане. Все курят и пьют шампанское. Под потолком на кронштейне подвешен телевизор, транслируется программа Центрального телевидения.

За столом обсуждается предстоящее выступление на фестивале в Таллинне, в частности, тот факт, что КИНО играет на большой сцене, а АКВАРИУМ на малой.

Тем временем по телевизору начинается передача Ивана Демидова «Музобоз» Традиционная заставка программы с перепевкой музыкальной темы из Маккартни удачно ложится на ритмичный стук колес поезда.

Иван Демидов рассказывает о предстоящем фестивале «Рок-саммер» в Таллинне:

– На фестивале «Рок-саммер» в Таллинне будут играть две ленинградские группы – КИНО и АКВАРИУМ. Группа Виктора Цоя своим концертом в Таллинне открывает тур по стране, приуроченный к выходу их нового альбома «Кончится лето». Кстати, в состав КИНО вошел новый участник – диджей, который играет в группе на равных с остальными музыкантами. Это очень смелое и нестандартное решение, которое ставит КИНО в один ряд с западными поп-звездами…

Все дружно чокаются за успех нового тура.

 

Таллинн. 20 июля 1991 года

 

Поезд «Москва-Таллинн» прибывает на перрон таллиннского вокзала. Дует легкий ветерок. С перрона видна крепостная стена Вышгорода. На перроне много встречающих – в основном это фанаты КИНО, которых легко узнать по одежде. Молодые люди одеты в черное. Кроме них музыкантов встречают телевизионщики. Есть даже съемочная группа из Японии. Японцы оживлены – проводники уже открывают двери, и пора приступать к съемке.

Первыми подбегают к дверям вагона местные секьюрити. Еще мгновение, и под визг фанов из вагона № 7 по очереди выходят с инструментами Юрий Каспарян, Георгий Гурьянов, Игорь Тихомиров, Алексей Хаас и Виктор Цой. Все они в черных очках, не выспавшиеся, слегка помятые. Выход лидера группы и кумира сопровождается бурей овации. Какой-то подросток исступленно кричит:

– Витя, посмотри на меня! В-и-и-тя-я, посмотри на меня!

Цой смотрит, улыбаясь, на подростка и вполголоса добродушно говорит самому себе:

– Лучше посмотреть, а то...

– ...Еще обоссытся, – заканчивает фразу идущий рядом Игорь Тихомиров.

На перроне с помощью секьюрити образовывается живой коридор, – группа следует к своему лимузину. Внимание Цоя привлекает девушка японской наружности, стоящая в одиночестве и с интересом наблюдающая за ним. На девушке черные джинсы и красный свитер-водолазка. Совершенно непонятно, как она очутилась на перроне. Это Акико Ватанабе, которой Цой дал автограф в клубе «Котобуки». Но он ее не узнает. Секьюрити ловит взгляд Виктора и говорит ему с характерным эстонским акцентом:

– В этом году на фестиваль приехало много японцев – и музыканты, и журналисты, и даже зрители... Просто какая-то восточная экспансия.

Виктор не без любопытства поглядывает на японку. Их взгляды встречаются.

Но – время не ждет. Музыканты КИНО по очереди садятся в длинный лимузин, и вскоре под восхищенные взгляды окружающих машина медленно отъезжает.

Кто-то из знающих людей замечает:

– Вот это демократия, я понимаю! Вся группа в одном авто. Вчера, между прочим, музыкантов Гребенщикова посадили в автобус, а сам Боб поехал в лимузине.

– Вот поэтому Боб играет на малой сцене, а КИНО – на большой…

 

В здании концертного комплекса проходит пресс-конференция. Певческое поле возле комплекса запружено фланирующими людьми. Много людей и на террасе второго этажа, где знаменитая группа отвечает на вопросы журналистов. В конце пресс-конференции мужчина с бородой и бейджем, на котором написано по-английски «Erki Berends – press-chief» объявляет присутствующим в зале по-русски с эстонским акцентом:

– В заключение сообщаю, что новый альбом КИНО можно приобрести в пресс-центре за 25 оккупационных рублей…

По залу прокатывается шумок, присутствующие в зале московские журналисты возмущенно переглядываются.

– А теперь автограф-сессия Виктора Цоя, – объявляет бородач.

Виктора обступают журналисты, подсовывая ему программу фестиваля, конверты пластинок КИНО, афишки концертов. Виктор подписывается просто, везде и всем он пишет одно и то же: «Удачи! Виктор Цой». И снова замечает стоящую чуть в стороне японку в красной водолазке. Цой сразу узнает симпатичную девушку с вокзала.

Она походит к Виктору последней. Протягивает для автографа какую-то книжицу. Он машинально берет книжицу и уже собирается написать свое дежурное «Удачи! Виктор Цой», но вдруг видит на обложке свой собственный ксерокопированный рисунок – ветвистое дерево без листьев, и ручка замирает в его руках. Это его рисунок, и его собственный, такой знакомый почерк рядом: «Удачи! Виктор Цой»…

Он удивлен.

– Что это? – спрашивает девушку Виктор и, спохватившись, переспрашивает уже по-английски, но, кажется, девушка поняла его и без перевода.

– Это? Это японский фэнзин «Виктор», – тоже по-английски объясняет японка.

Она немного смущена.

– Простите, я не представилась. Акико Ватанабе, рок-журналистка, работаю корреспондентом токийской музыкальной программы «Как дела?» Этот автограф я получила после концерта в клубе «Котобуки». Я хотела бы договориться по поводу эксклюзивного интервью...

– Наверное, все-таки лучше сначала посмотреть концерт, – улыбается Виктор.

– Конечно, я с удовольствием послушаю КИНО в электричестве, будет с чем сравнить. Я была в «Котобуки» на вашем сольнике. Простите, но я боюсь, что после концерта вы будете недосягаемы. И интервью не случится, так что уж лучше сейчас. Мои ребята готовы.

Акико многозначительно показывает на лохматых японских операторов с камерой, ждущих в сторонке. Цой их помнит – они снимали его на вокзале.

Виктор с интересом рассматривает Акико:

– Что ж, давайте, только недолго.

– Отлично, нам хватит десяти минут.

Акико повелительно хлопает операторам в ладоши и говорит на японском:

– Быстро, работаем.

Съемка идет у большого окна концертного комплекса, откуда видна широкая панорама залива. Акико спрашивает, Цой отвечает. Виктор весьма разговорчив, ему нравится девушка, и нравится с ней говорить. Странная пара привлекает внимание окружающих. Но идет съемка, люди стараются не мешать работе и аккуратно перешагивают через многочисленные шнуры.

 

Интервью закончено. Цой стоит на том же месте и нервно курит. Он один. Акико с ним нет. Она уже отошла и разговаривает с каким-то японцем. Тот передает девушке конверт. Видно, что девушка чем-то расстроена. А ведь все было так хорошо…

 

Перед концертом Виктор тоже задумчив. Группа готовится к выходу на сцену, на Певческом поле давно собралась толпа. Темная сцена еще пуста. Но все готово к началу концерта. Усилители, микрофоны, инструменты. До начала выступления остается несколько минут. Уже слышен рев толпы. На огромном поле фанаты скандируют:

– КИ-НО! КИ-НО!

Цой, Каспарян, Тихомиров, Гурьянов и диджей Хаас идут по тускло освещенным коридорам к сцене. Крики толпы доносятся и сюда.

Концерт начинается с песни «Кончится лето». Позади музыкантов черный задник с эмблемой фестиваля – гитарист на фоне купола с надписью «Rock Summer 1991». Вокруг сцены плотные ряды фанатов группы. Людей много, даже слишком много. Где-то сбоку от сцены стоит и японская журналистка Акико, но Виктор ее не видит. В гуще толпы над головами реют знамена, одно из них черное, на нем хорошо читается белая надпись «КИНО».

Акико уходит с концерта, не дождавшись завершения. После КИНО на сцене появляются другие музыканты. Но девушке уже не до музыки. Теперь она неторопливо прогуливается по пустынному берегу залива. Вдали виднеется громада монастыря. Музыку с Певческого поля почти не слышно, и это хорошо. Слышен тихий плеск волн. Здесь хорошо думается. А девушке есть над чем подумать. В кармане лежит конверт с билетом на утренний рейс домой. А в памяти все еще звучат слова Виктора, сказанные им прямо во время интервью.

Она вспоминает его улыбку:

– Нас поселили в отеле «Олимпия». Вы тоже там? Что ж, встретимся утром во время завтрака...

А еще она вспоминает, как увидела Виктора в клубе «Котобуки». Кажется, это было очень давно, совсем в другой жизни. Тогда она казалась себе такой маленькой. А он, музыкант из далекой России – таким большим…

Она приехала сюда ради него.

И на вокзале смотрела только на него…

И снова она вспоминает, как, прервав обычный журналистский расспрос, Виктор с легкой улыбкой смотрит на нее и вдруг говорит:

– Из моего номера на четырнадцатом этаже открывается поразительный вид. Таллинн с высоты птичьего полета – это нечто, заходите, посмотрим на город вместе, мой номер 1414, легко запомнить.

Пойти? Или не пойти? Здесь другая страна. Другой мир.

Очень трудно принять решение.

 

Ночной Таллинн красив. Кое-где еще вспыхивают огнями проезжающие машины, но пешеходов на улицах почти нет. Город спит. Но в некоторых окнах высокого здания с неоновой надписью «Hotel Olympia» еще горит свет. Над отелем летают чайки.

Поднявшись на четырнадцатый этаж, Акико разыскивает номер, который назвал ей Виктор. Она хорошо запомнила эти четыре цифры. Один и четыре. И еще раз – один и четыре. Все очень просто. И одновременно – совсем не просто. Отыскав нужный номер, девушка стучится в дверь. Сначала долго никто не открывает. И вот, после мучительной паузы щелкает замок, дверь распахивается, и перед девушкой появляется сам Виктор. Кажется, он не удивлен – или это его природная восточная сдержанность?

Акико стоит у двери. Нужно что-то сказать. Обязательно нужно что-то сказать…

– Простите, я так поздно... Дело в том, что завтра я улетаю, и я обязательно должна была попрощаться с вами... потому... потому что... – Акико говорит по-английски, ей неловко за поздний визит, и она сомневается, что ей рады.

Но все это не то. Не сказано самое главное…

Ей очень трудно сказать эти слова, она непроизвольно переходит на японский и мучительно выдавливает из себя:

– Я люблю тебя...

Виктор не понимает, смотрит ей в глаза, отвечает по-русски:

– Что? Я не понимаю…

Акико опять говорит по-японски, она уже готова разрыдаться:

– Я люблю тебя, Виктор...

Наконец, он понимает Акико и молча смотрит на нее.

У нее кружится голова. Она чувствует себя чайкой, парящей над отелем, и перед ее глазами проносится ночной город – тот самый, на который так хорошо смотреть ночью с высоты птичьего полета. Виктор чуть отступает, впуская девушку в номер. Как хорошо! Она чувствует, что этот вечер может быть лучшим в ее жизни. Они смотрят в глаза друг другу. И теперь уже ничего не надо говорить. Они стоят на месте, но им кажется, что они медленно кружатся в танце. Еще мгновение, и их губы соединяются…

 

Киев. 18 августа 1991 года

 

Еще один город. Еще одна гостиница. Их много в его жизни. Теперь это – гостиница «Украина». Лимузин останавливается у главного входа. Виктор выходит из машины, и почти ничего не замечает вокруг. Он занят разговором с Каспаряном, который приехал вместе с ним. Вокруг нет людей; удивительно, но здесь вообще нет вездесущих фанатов. Гуляющая на длинном поводке лохматая собачка пускает струйку на одно из колес лимузина. Затем, учуяв Цоя, угрожающе рычит.

Цоя это веселит.

– Ой, как страшно! Боюсь, боюсь, – насмешливо говорит он.

Хозяйка собачки немного смущена:

– Джерри, как тебе не стыдно! Смотри, какие хорошие ребята, – стыдит она своего питомца и уводит собачку в сторону от лимузина. О группе КИНО она никогда и не слышала…

Уже входя в гостиницу, Виктор шутливо замечает:

– Юрик, ты не знаешь, почему меня перестали любить собаки?

Каспарян пожимает плечами:

– Главное, Витя, чтобы тебя не разлюбили фанаты, а собаки... Бес с ними.

 

В номере гостиницы накурено. Никто не звонит и не донимает вопросами. В такие минуты можно расслабиться. Можно взглянуть в будущее. А можно просто ничего не делать и курить сигарету за сигаретой. Они оба курильщики – Цой и Каспарян.

Работает телевизор, но его никто не смотрит. По Центральному телевидению показывают программу из цикла «Тайны ХХ века». На экране – черно-белая хроника Второй мировой войны. А за кадром звучит хорошо поставленный голос диктора:

– 10 мая 1941 года в 17 часов 40 минут заместитель Гитлера Рудольф Гесс взлетел с аэродрома фирмы «Мессершмит» близ города Аугсбурга на двухмоторном истребителе «Ме-110». В 22 часа 15 минут Гесс покинул самолет и на парашюте приземлился в Шотландии, где сдался в плен англичанам.

То, что говорит диктор – это сегодня не главное.

Главное – то, что они услышат потом.

А пока все тот же хорошо поставленный голос продолжает:

– В 1946 году международный трибунал в Нюрнберге приговорил Гесса к пожизненному заключению. Гесс находился в западноберлинской тюрьме Шпандау вплоть до 18 августа 1987 года – дня своего самоубийства. Возникает вопрос: почему 50 лет назад он улетел в Великобританию? Официальная версия гласит: Гесс летел с санкции Гитлера и вез английскому правительству предложения о мире или перемирии. До начала войны с СССР оставалось меньше полутора месяцев, и немцы не хотели воевать на два фронта.

– Но есть и другая версия, неофициальная, – вещает диктор в телевизоре, – Общеизвестно, насколько в руководстве Третьего рейха был почитаем оккультизм и, в частности, астрология. Гитлер, Гесс, Гиммлер и многие другие вожди нацистской Германии свято верили предсказаниям. Одно из них лично касалось Гесса. По словам предсказателя, он должен был закончить жизнь с петлей на шее – в 1946 году на территории Германии. Как известно, осенью 1946 года после окончания Нюрнбергского процесса все главные нацистские преступники были приговорены к повешению. Все, кроме Гесса. Гесс верил в предопределение. Поэтому в мае 1941 года полетел в Шотландию, якобы с миссией мира. Расчет верный – для того, чтобы изменить судьбу или хотя бы получить отсрочку, надо поменять среду обитания. Он обманул судьбу на 41 год. Любопытно, что в марте 1987 года Михаил Горбачев предложил освободить престарелого нацистского преступника, но англичане отказались. Как знать, может быть, для Гесса его освобождение явилось бы новым...

Программа прерывается на полуслове.

Теперь – самое главное. Дым зависает под потолком.

Появившийся на экране диктор Центрального телевидения объявляет о том, что через несколько секунд с официальным заявлением выступит Президент СССР Михаил Сергеевич Горбачев.

Важность момента нарушает Каспарян:

– Вить, он же, по-моему, сейчас в Крыму отдыхает...

– Ну, вот из Крыма, наверное, и поговорит с народом, – замечает Виктор.

Но все это немного странно.

Странно выглядит и Горбачев. За его спиной видна стандартная картинка Кремля. Лицо у Горбачева совсем белое, он не похож на человека, который две недели подряд загорал под крымским солнцем. Он вообще немного не похож на себя…

– Дорогие соотечественники! – Президент читает текст холодно и отстраненно. – Я обращаюсь к вам в критический для судеб Отечества и наших народов час! Группа заговорщиков из числа высокопоставленных чиновников на днях намеревалась осуществить государственный переворот. Это преступление было пресечено благодаря решительным действиям всех тех членов правительства, которым дорого понятие свободы. Все заговорщики арестованы и отстранены от занимаемых должностей. Генеральная прокуратура СССР возбудила уголовное дело в отношении всех лиц, участвовавших в заговоре.

В связи с тем, что Политбюро ЦК КПСС не выступило против государственного переворота, считаю, что оно должно самораспуститься. Со своей стороны, не считаю для себя возможным дальнейшее выполнение функций Генерального секретаря ЦК КПСС и слагаю соответствующие полномочия с сегодняшнего дня.

Верю, что демократически настроенные коммунисты выступят за создание на новой основе партии, способной вместе со всеми прогрессивными силами активно включиться в продолжение коренных демократических преобразований нашей Родины.

Они все еще курят. Каспарян и Цой.

А на экране телевизора появляется заставка с Кремлем.

– Вы смотрели официальное заявление Президента СССР Михаила Сергеевича Горбачева, – объявляет диктор.

В комнате висит тишина.

– Е…ать мой лысый череп! – наконец, говорит изумленный Виктор.

Каспарян молча тушит сигарету. Дела…

В открывшуюся дверь заглядывает администратор группы:

– Витя, только что звонил директор ЗООПАРКА, у них осенью десятилетие группы, спрашивает, будем ли мы у них выступать на юбилее...

Ему никто не отвечает. Администратор немного удивлен:

– Ребята, что с вами?

Но все по-прежнему молчат.

 

Киев. 19 августа 1991 года

 

Как хорошо, когда в туре есть время для отдыха. Когда-то на берегу этого озера с красивым названием Тельбин снимались кадры короткометражного фильма «Конец каникул». Шел далекий уже 1986 год, только начиналась перестройка, и было трудно представить, что из всего этого выйдет. «Дальше действовать будем мы», – почему-то рефреном звучит в голове Виктора. Жизнь меняется, но этот песчаный пляж почти не изменился. Все то же ветвистое дерево, все та же легкая рябь воды. Сегодня они отдыхают втроем. Цой, Гурьянов и Каспарян.

– Просто не верится, а ведь с тех пор пять лет прошло. Вроде все как было, вон дерево стоит, песочек, – ностальгирует Каспарян.

– Тогда холодней было... Да и радиации сразу после чернобыльской катастрофы, наверное, больше, – рассудительно замечает Виктор.

– Да, только красное вино нас и спасало, – вставляет свое веское слово Гурьянов.

– Вить, а помнишь, как ты, набравшись, свалился в канаву, а я тебя вытаскивал оттуда, – вспоминает веселое время Каспарян.

– Не-а, ни фига не помню, – вяло отмахивается Виктор, – А что, я действительно свалился? Неужели такой пьяный был?

Все дружно смеются.

– А помните, как нас у памятника чекистам на площади Дзержинского киношники разыграли? – вдруг вспоминает Гурьянов.

Ни Цой, ни Каспарян этого не помнят.

– Да мы с Тишей на травке рукопашный поединок устроили, – говорит Гурьянов. – А вокруг же расставлены таблички «По газонам не ходить», и режиссер, сволочь такая, испугался, что нас менты за это свинтят, и сказал нам, что в траве радиации больше накапливается. Ну, мы с Тишей оттуда выскочили, как ошпаренные.

И снова всем смешно. Это жизнь. Их жизнь.

Как всегда невовремя появляется взъерошенный администратор:

– У-ух, наконец-то вас нашел. Через полчаса настройка звука во Дворце спорта, Тиша уже там...

Его не слышат. Продолжают расслабленно валяться на траве…

Но у администратора есть и другие новости.

– Слышали, что народ говорит!? Министр внутренних дел Пуго, один из главных заговорщиков, застрелился, когда его брали дома... Говорят, что в Форосе двойник Горбачева отдыхал, а сам он в Москве все время был, – руководил нейтрализацией заговора. Личный советник Пуго был его осведомителем... Кстати, по радио объявили о том, что завтра в Москве состоится подписание нового союзного договора. Девять республик из пятнадцати его подписывают...

– Чувствую, скоро в Прибалтику будем ездить по визам, – безрадостно замечает Цой.

Пора ехать. Машина уже у пляжа. Отдых окончен.

 

Через несколько часов в киевском Дворце спорта. Цой и администратор выглядывают из-за кулис. Удивительно, но впервые за долгое время зал заполнен только наполовину.

– Почему так публики мало? – неприятно поражен Виктор.

– Организаторы сказали, что билеты пошли только перед самым концертом, а так месяц мертво стояли... Зато, по слухам, у ТЕХНОЛОГИИ на днях намечается аншлаг, – неохотно поясняет администратор.

– Где? – Виктор впадает в странное оцепенение.

– Здесь же. Через два дня. У них афиши по всему Киеву содраны. Это верный признак успеха. Я сам видел. А наши афиши висят нетронутые... Кстати, Витя, директор ЗООПАРКА опять звонил по поводу их юбилея. Что ему ответить?

Он ждет ответа, но Виктор будто во сне:

– Мы же в туре. Сыграть не сможем. Так и ответь…

Когда Цой выходит на сцену, его походка тяжела, словно в подошвы кроссовок залит свинец. Он с тоской смотрит в полупустой зал. Это какое-то другое время…

Другой мир…

 

Москва-Токио. Октябрь 1991 года

 

В Москве у него начинается депрессия. В своей московской квартире Виктор часто остается один. Выглядит он плохо. Вокруг беспорядок, квартира не прибрана, – повсюду пустые бутылки, разбросанная одежда, скомканные листы бумаги с черновиками. В руках Виктора акустическая гитара. В который раз он берет одну и ту же ноту, но все бесполезно – мелодия не рождается. Его занятие прерывает телефонный звонок. Виктор поднимает трубку.

– Цой – ты говно, – слышится мальчишеский голос в трубке.

Короткие гудки. Отбой. Кому-то понадобилось высказаться – его личное дело.

Виктор снова берет в руки гитару, и снова звучит прежняя нота. Бесполезно – мелодии нет. Размашистым ударом он с удовольствием разбивает свой инструмент о стену. Во все стороны летят обломки гитары. Нет ничего хуже, когда время стоит на месте. Или ушло. Нужно разобраться, нужно понять. Проходит день, второй, третий. Он все еще в квартире один. Только становится еще грязнее, и вокруг еще больше хаоса. Виктор то лежит, то сидит, то ходит, как лунатик со стеклянными глазами. Из комнаты на кухню. Из кухни в комнату. Периодически в квартире звонит телефон, но Виктор не отвечает. Такое ощущение, что он просто не слышит звонка. Иногда он останавливается посреди комнаты. Пьет из горлышка коньяк.

– Ты похоронишь группу, – реплика продюсера группы Юрия Айзеншписа звучит как приговор.

Другое мнение у администратора. Дело не в Викторе. И не в группе.

– Публике не нравится диджей. Люди хотят видеть старое КИНО, – пытается убедить продюсера администратор.

Половина зала. Теперь – нормальное дело.

– Во всех городах одно и то же – аншлаговые концерты у ТЕХНОЛОГИИ, наши билеты в продаже стоят мертво, без всякого движения, – слова администратора прочно засели в голове Виктора. Он слышит их слишком часто. И, наконец, наступает предел.

– Я больше не буду выступать в пустом зале, – однажды говорит Виктор.

Администратор в растерянности.

– Группе придется заплатить неустойку. У нас расписано больше двадцати концертов, – вяло сопротивляется он.

Но решение уже принято. Пустых залов быть не должно.

Иногда эти решения звучат жестко. Но по-другому нельзя.

– Я прерываю тур и распускаю группу. КИНО больше нет, – в один прекрасный день объявляет свои музыкантам Цой. Наверное, так будет лучше. Наверное…

Еще есть фанаты – они рисуют самопальные плакаты и требуют вернуть им любимую группу, еще есть Наташа, но что-то умерло, уже нет КИНО, а есть какая-то другая жизнь, и однажды Виктор принимает еще одно жесткое решение.

– Мы не можем быть вместе, – говорит он заплаканной Наташе. Все изменилось. И будет лучше, если они расстанутся...

Теперь он совсем один.

Тем неожиданней этот звонок.

 

Он машинально берет трубку. Машинально подносит к лицу.

Он устал. Он очень устал.

– Алло?

Это Акико. У нее встревоженный голос. Она опять говорит по-английски:

– Виктор, здравствуй, что с тобой? Ты, может быть, болен?

– Акико?! – нервы Виктора напряжены до предела. Не так-то просто сжигать мосты. Он вспоминает ту чудную ночь в Таллинне, ее смущение и растерянность, ее немного нелепое и такое неожиданное объяснение в любви. – Акико?! – Голос у Виктора дрожит, он не может говорить, потому что готов расплакаться – у него сдали нервы.

Да, это она. И она очень рада, что Виктор ее не забыл.

Ее голос звучит успокаивающе.

– Я счастлива... Только, пожалуйста, не молчи... Я так долго тебя искала... Кикудзи мне помог тебя найти... Не молчи...

Виктор приходит в себя. Это похоже на пробуждение. Он спал. Он слишком долго спал.

– Какое сегодня число? – неожиданно спрашивает Цой.

– Двадцать пятое октября, – она немного растеряна.

– Что-нибудь случилось?

– Да, случилось. – Она рада, что может первая сообщить ему эту новость. – Твоя песня «Кончится лето» на первом месте в национальном хит-параде Японии.

– Не может быть!

– Нет, это правда. Кикудзи отдал на радио ваш альбом. Он сказал, что песня продержится в хит-параде несколько недель. Тебе нужно как можно быстрее приехать в Токио.

Последняя фраза звучит как эхо.

 

От любви до ненависти один шаг. Когда-то в его парадной красовались совсем другие надписи. Но теперь пришло новое время. Спускаясь по лестнице, Виктор равнодушно скользит взглядом по загаженным стенам. Вот еще одна свежая надпись красной краской «Цой – гандон. Верни нам КИНО». Лучше не читать. Виктор быстро спускается вниз по лестнице. На улице он видит, как какой-то подросток колотит палкой по лобовому стеклу темно-синего «Москвича». Стекло идет мелкими трещинами. Увидев выходящего из подъезда Виктора, пацан смывается. Виктору все равно. Это его машина, но это не важно. Теперь многое стало неважно. Пройдя несколько шагов, он все-таки оглядывается, все так же равнодушно замечает, что шины его «Москвича» проколоты. Такая вот странная любовь…

На улице он ловит такси, садится на заднее сиденье. У него только спортивная сумка. Ему не нужно много вещей. Лишь самое необходимое. Машина едет в аэропорт, за окном мелькают облетевшие деревья. Скоро наступит зима, но в салоне машины жарко. А еще – водитель большой поклонник рока, и в его салоне работает «Радио Rocks».

От нечего делать Виктор слушает знакомый голос диджея:

– Мы продолжаем новости... Вчера в цирке на проспекте Вернадского прошел концерт, посвященный десятилетию группы ЗООПАРК. Кроме юбиляров, в нем приняли участие группы АКВАРИУМ, СЕКРЕТ, АЛИСА и другие. По словам очевидцев, самое горячее выступление было у ЗООПАРКА, а сам Майк был просто в ударе. Напомню, что двумя днями раньше с теми же участниками юбилейный концерт прошел в Ленинграде. Вчера же в Кремле президент обновленного Союза Михаил Горбачев вручил Михаилу Науменко недавно введенный Орден Почета, кавалером которого Науменко стал одним из первых. Поговаривают, что Горбачев сделал предложение своему тезке стать его советником по культуре... Теперь о печальном. Только что стало известно, что Виктор Цой… – Водитель бросает взгляд на Виктора через лобовое зеркало. – …сегодня улетает в Японию. Искать счастье на другом конце света. Что ж, скатертью дорожка... Вот скаламбурил... Давайте лучше вспомним группу КИНО, – хорошая была группа.

Потом звучит песня. Его песня. Его старая песня.

 

Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна

И не вижу ни одной знакомой звезды.

Я ходил по всем дорогам и туда, и сюда,

Обернулся – и не смог разглядеть следы.

Но если есть в кармане пачка сигарет,

Значит, все не так уж плохо на сегодняшний день,

И билет на самолет с серебристым крылом…

 

Хочется курить. Впереди уже виден аэропорт «Домодедово». Но уехать спокойно ему не удается. У входа стоят фанаты. Те самые, которые когда-то готовы были носить его на руках. Но теперь для них он – предатель. Они честные люди, и честно написали это на своих самопальных плакатах. «Цой – предатель». От любви до ненависти…

– Пусть катится к своим узкоглазым!

Их крики слышны и в машине. Цой поворачивается к таксисту:

– Высадите меня подальше отсюда.

Тот понимающе кивает головой и проезжает дальше.

Выход бывшего лидера группы КИНО из машины остается незамеченным.

Его никто не провожает – и это нормально. Он с сумкой на плече идет по длинному коридору на посадку. Международный аэропорт охраняется. Впереди, на своем посту пограничник с собакой, и вид этой собаки вдруг напоминает Виктору совсем другую собаку. Где-то он ее уже видел. Может быть, во сне? Инстинктивно Цой замедляет шаг.

Пограничник спокоен. И собака должна быть спокойна, но она ведет себя странно. Скалит зубы, рычит на Виктора, и шерсть на ее холке стоит дыбом…

Для пограничника это знак, и он оживляется.

Остановив Виктора, просит его пройти вместе с ним. На обыск. Так положено.

В небольшой комнате охраны Виктора обыскивают уже двое. Пограничник, чья овчарка до сих пор скалит зубы, и второй – почти такой же. Они – как два братца из ларца…

Они что-то ищут. И что-то очень хотят найти.

Но Виктор не везет ничего запретного.

– Что вы ищете? Скажите мне, я вам подскажу! – наконец не выдерживает он.

– Гражданин, вас пока ни о чем не спрашивают…

Они перетряхивают сумку. Осматривают каждую щелочку. Прощупывают прокладку. После сумки наступает очередь самого Цоя. Его тоже ощупывают с головы до ног под несмолкающий лай собаки. Такое ощущение, что собака просто спятила…

Наконец вынесен вердикт:

– Все чисто!

Виктор может идти. Он выходит из комнаты и не слышит, как пограничники недоуменно переговариваются между собой:

– Ты что-нибудь понимаешь? – спрашивает один из пограничников.

– Нет, – пожимает плечами второй.

Они говорят о собаке. Это очень хорошо обученная собака. И если она лаяла, то обыск обязательно должен был дать результат. Но они не нашли ничего. И это странно.

– Да уйми ты, наконец, собаку! – наконец, раздраженно говорит один из них…

 

Уже в самолете Виктору снится странный сон.

Он стоит перед зеркалом и внимательно вглядывается в свое отражение. У него очень упрямый подбородок. Упрямее самого Цоя. Упрямее всех.

– Почему? – спрашивает Виктор у самого себя.

Но ответа нет, и тогда он вдруг просыпается и понимает, что действительно смотрит в зеркало. Он в самолете, размеренно разогреваются двигатели, а он заперся в туалете, тупо разглядывает себя в зеркале и никак не может добиться простого ответа на такой же простой вопрос:

– Почему?

А, впрочем, он пришел сюда не за этим. И сумку принес сюда не для того, чтобы смотреть в дурацкое зеркало и искать ответы. Он пришел за другим.

Виктор опускает глаза. Достает из кармашка сумки почтовые конверты. Медленно рвет их один за другим, бросая обрывки в унитаз. Он даже не смотрит, что написано на конвертах. Адрес получателя можно прочитать с закрытыми глазами: «Ленинград, ул. Рубинштейна, д. 13, Рок-клуб, Виктору Цою». Один, конверт, второй, третий. Виктор рвет письма. Зеркальное отражение Цоя смотрит на Виктора и криво усмехается.

Потом он возвращается на свое место в хвосте самолета. В иллюминаторе видно проплывающее мимо здание аэропорта, зажженные окна, маленькие фигурки стоящих на пандусе фанатов. Теперь их крики уже не слышны…

Самолет взлетает.

Цой смотрит в черноту иллюминатора.

Ну, вот и все…

 

В Токийском аэропорту совсем другая жизнь. Он чувствует это сразу, еще проходя по терминалу. Здесь тоже есть свои пограничники, своя таможня, свои правила жизни и обращения с вновь прибывшими. Но Виктора они не касаются. Он идет мимо пограичников, минует таможню, и никто его не останавливает и не обыскивает – он свободен. Он – свой…

В зале для встречающих Акико нет. Но зато есть много других людей – они подходят к Цою со всех сторон. Журналисты, телевизионщики с видеокамерами, девочки-фанатки. Его о чем-то спрашивают и о чем-то просят. Кому-то нужен автограф. Кому-то – пара слов для газеты. Японская речь перемежается английской. Все происходящее для Виктора – словно дежавю. Кажется, еще немного, и он увидит где-нибудь неподалеку смолящего сигаретку Каспаряна. И вот-вот подбежит администратор группы. И вот-вот нужно будет срочно ехать куда-то настраивать аппаратуру. Дежавю. Но Виктор по-восточному бесстрастен. Шестое чувство подсказывает ему оглянуться, и он видит Акико. Она стоит у стенки с желтым букетом цветов и лучезарно улыбается Виктору. Рядом с ней радостный Кикудзи. Нужно подойти, но пока Виктор очень занят – нужно быть вежливым, и он никому не отказывает в автографах. Тем более что здесь он чувствует себя настоящим Гулливером. Японцы такие маленькие. А ему так непривычно смотреть на людей сверху вниз…

 

Его уже ждет машина.

Вечерний Токио сверкает огнями. В окнах автомобиля отражается неоновый свет рекламы. От ярких огней немного рябит в глазах. Кикудзи сидит на переднем сиденье и о чем-то оживленно рассказывает Виктору. Виктор его не слушает. Он и Акико расположились на заднем сиденье. Акико положила голову на плечо Виктора.

– Мне нужно тебе открыть какой-то очень важный секрет, – шепотом говорит Акико....

– Секрет? – спрашивает ее Виктор.

– Да. Наш общий секрет. У нас будет ребенок.

Акико улыбается. И Виктор улыбается ей в ответ.

Акико еще крепче прижимается к Виктору:

– А кого ты хочешь больше – девочку или мальчика?

– Я хочу девочку. А ты? – немного подумав, говорит девушке Виктор.

– Я тоже. – Они сходятся даже в этом…

 

И все начинается сначала. В редакции токийского музыкального журнала «Burrn!» Акико договаривается о размещении объявления, которое обещают опубликовать через две недели. Это долго. Но за срочность придется здорово переплатить. «Требуются музыканты для создания рок-группы», – эти слова написаны на бланке объявления, которое Акико передала секретарю журнала. Именно с таких вот простых слов иногда начинается новая жизнь.

Потом они идут выбирать гитару. Потом – на биржу, где в компьютерной базе данных можно найти море безработных музыкантов… И пока они ходят по Токио, все время лезет в глаза рекламный баннер: «Хит сезона – новая компьютерная игра. Две жизни Рудольфа Гесса». Эту фамилию Виктор уже слышал. У людей часто бывает несколько жизней. Две жизни – по сути не так уж много…

У них будет ребенок, помнит Виктор.

 

Они путешествуют вдвоем. Нужно обязательно побывать в Киото, говорит Акико, и они едут в Киото. Из поезда хорошо видна гора Фудзи. Ее белая вершина. Ее величественные склоны. Всю дорогу туда и обратно Виктор не сводит с горы глаз.

А еще он учит японский. Это забавно. Виктор сильно искажает выученные фразы, чем очень смешит Акико. Акико тоже хочет научиться русскому. И это не менее весело. Когда она говорит по-русски, очень трудно удержаться от смеха…

Но пора подумать и о делах. Тем более что выбрать музыкантов непросто – Виктор привередлив, да и сами претенденты пока далеки от идеала. Это не так-то просто – найти тех, кому можно доверить свою музыку. Вот говорят, в пригороде Токио кто-то слышал одну очень неплохую группу. Акико наводит справки, и уже на следующий день они едут на поиски…

 

Ведет машину Акико. Ее «Тойота» ловко скользит по запруженным транспортом улицам. Вскоре они добираются до окраины.

Это район одноэтажных домиков, почти хибар. Здесь располагаются репетиционные точки молодых токийских рок-групп, – вотчина свободных художников. Из разных домиков доносится отголоски разной музыки, – где-то слышна плачущая блюзовая гитара, где-то хардкоровый рев, где-то трип-хоповый скрэтч. «Тойота» Акико медленно едет по улице, привлекая внимание пестро одетых местных жителей. Удивительно, но на этой улице совсем нет машин. Япония – и без машин. Зато – какие экзотические прически…

Акико смотрит на номер очередного дома:

– Кажется, здесь.

Она аккуратно припарковывает машину.

– И как называется группа? – спрашивает Виктор.

– ОГНЕННЫЕ ДРАКОНЫ. Я была на их концерте в клубе «Котобуки». Кстати, на следующий день после твоего концерта. Правда, это было уже давно…

– ОГНЕННЫЕ ДРАКОНЫ? Что ж, неплохо звучит... Что играют?

– У них нет своего материала. Они делают кавер-версии THE CURE, но очень здорово. Не хуже оригинального.

Акико неплохо разбирается в музыке.

– Мне нравится THE CURE, – говорит Виктор.

– Я знаю, поэтому мы здесь...

– Думаешь, согласятся?

– А что им терять-то!? Все равно ведь сидят без работы...

Они выходят из машины и идут к дверям. Акико беременна, и сейчас это видно невооруженным глазом. Не спасает даже специальная одежда – круглый живот похож на арбуз. Тем забавнее слышать доносящуюся из дома музыку. Мелодию «Колыбельной» THE CURE Виктор узнает почти с первых аккордов. Акико громко стучит в дверь.

– Входите, открыто.

Самопальная репетиционная комната сразу напоминает Виктору прежние времена. Стены комнаты завешаны одеялами для звукоизоляции, четыре мрачных молодых японца с всклокоченными волосами сосредоточенно играют на музыкальных инструментах. Всё как полагается – гитара, бас, клавишные и ударные. Виктор улыбается – ребята ему нравятся, в них есть что-то очень живое, что-то такое неуловимо близкое. Что-то от раннего КИНО.

Представлять Виктора не надо. И когда Акико пытается сделать это, ее вежливо останавливает один из музыкантов.

– Не надо. Мы знаем, кто он.

Они знают не только, кто он. Они знают его музыку. И начинают репетировать сразу…

 

Токио. 25 декабря 1991 года

 

Уже через месяц – первый концерт. Решено петь сразу на двух языках. По крайней мере, несколько самых известных песен. Куплет на русском. Куплет на японском. Модный клуб «Котобуки» забит до отказа. Когда исполняется главный хит «Кончится лето», зал буквально сходит с ума. От визга молоденьких японских фанаток закладывает уши.

Это успех. Но не все идет гладко…

Кикудзи стоит за кулисами и наблюдает за обстановкой в зале, когда его вдруг вызывают по рации. Это начальник охраны клуба. И он недоволен.

– Почему вы начали концерт, в зал не вошло еще несколько сотен людей...

– Мы и так задержались с началом, больше ждать не могли...

– Вы понимаете, что происходит? Да тут давка началась, вся ответственность на вас...

У входа в клуб – невообразимая давка. Люди кричат, толкают друг друга локтями. Чей-то отчаянный возглас «Они уже играют!» заставляет толпу еще сильнее рваться к дверям. Это настоящее сумасшествие. Где-то к стене прижата беременная Акико, она одна. Ей страшно, люди всё напирают. Слышится звон стекол, крики о помощи…

 

Когда все немного успокаивается, Кикудзи с начальником охраны подсчитывают убытки. Уже никто не толпится у входа, но следы недавнего побоища видны повсюду. Вышиблены двери, на полу валяются осколки стекол, обрывки чьей-то одежды, видны следы крови. Теперь здесь царит тишина. И только из зала отдаленно доносятся звуки музыки и рев заведенной толпы.

По словам начальника охраны, есть пострадавшие. Им оказывается помощь в местном травмпункте. Была еще беременная женщина – она доставлена в госпиталь, и по дороге в госпиталь у нее случился выкидыш. Но это – единственная серьезная жертва. Могло быть намного хуже…

Кикудзи слушает начальника охраны, и у него темнеет в глазах:

– Беременная женщина? Кто она?

Начальник охраны включает рацию. Спрашивает, как зовут пострадавшую.

Кикудзи кажется, что он слышит имя прежде, чем его говорит вслух начальник охраны.

Это Акико Ватанабе.

Акико...

 

Он пока ни о чем не знает. В гримерной, после концерта, мокрый от пота, обнаженный по пояс Виктор еще переживает то, что было на сцене. Рядом стоит помрачневший Кикудзи. Его вид не нравится Виктору – что-то случилось. А где Акико? Виктор не видел ее в зале, хотя это странно – Акико так ждала этого дня…

Виктор встревожен:

– Акико? Ты ее видел?

Кикудзи переступает с ноги на ногу.

– Она попала в больницу, – после длинной паузы говорит он.

Ему тоже непросто. Плохие вести…

У Виктора опускаются руки:

– Ты знал об этом и ничего не сказал?

– Ты бы отменил концерт, и тогда они бы разнесли зал…

Он отвечает как есть. Честно. Ничего не придумывая. Но Виктору все равно. Он должен был узнать это страшное известие сразу. Даже сейчас ему трудно представить, что когда он пел свои песни, Акико уже везли в больницу. Нет, это невозможно… Кикудзи не должен был молчать. Виктор ненавидит этого человека.

– Я тебе это никогда не прощу, – говорит по-русски Виктор…

А ведь все было так хорошо. По дороге в больницу он впадает в легкое забытье. Это собака. Та самая, которая все время встает у него на пути. Нужно что-то сделать – иначе она будет преследовать его всю жизнь…

 

В палате у Акико чисто и уютно. Японцы вообще очень аккуратные люди.

Виктор садится на стул. Акико плачет.

– Я всё знаю, – кивает Виктор.

– Это была девочка... Прости меня за то, что я не уберегла ее...

Она еще чувствует себя виноватой!

Виктор держит Акико за руку, у него в горле ком, ему очень жаль Акико.

– Я люблю тебя, – говорит Виктор.

 

Потом они медленно приходят в себя. Лечение закончено, и Акико возвращается домой. Теперь она часто стоит у окна. Просто стоит, босая, в рубашке Виктора, и молча смотрит в окно. Виктор сидит на кровати, и с нежностью и тревогой наблюдает за ней. Она чувствует его взгляд, она всегда чувствует его взгляд – и оборачивается. Виктор пытается ей улыбнуться. Губы не слушаются. Ему совсем не до улыбок, и он улыбается только ради нее.

Они снова много гуляют вдвоем. Слушают ветер. Любуются зелеными кронами. В парке дышится легче, чем в комнате. Они здесь одни.

Одни – но не одиноки.

 

Токио. 17 мая 1992 года

 

Кикудзи слышит эту потрясающую новость по радио. Он застрял в пробке в центре Токио, и от нечего делать переключает радиоканалы. Эта новость – настоящая бомба. Для всех японцев – настоящая бомба. Его машина сворачивает в сторону нового офиса группы – теперь у группы есть новый офис, есть секретарша-японка, есть многочисленные рекламные плакаты, концертные афиши, которыми завешены стены. ОГНЕННЫЕ ДРАКОНЫ и Цой. Вернее, наоборот. Цой и ОГНЕННЫЕ ДРАКОНЫ. Они обладатели золотого диска, выпущенного в Японии. Золотой диск «Кончится лето» – эту музыку можно услышать на многих волнах.

 

Виктор и Акико как раз в офисе. Они сидят на кожаном диване и смешно общаются о чем-то своем. Сразу на трех языках – русском, английском, японском. В дальнем углу за столом сидит секретарша-японка. На Виктора и Акико секретарша не смотрит – она занята, у нее много срочных дел…

Кикудзи начинает с поздравлений, едва открыв дверь.

Но его не понимают. Поздравления? С чем?

Виктор и Акико с удивлением смотрят на Кикудзи.

– Как, вы совсем не в курсе? – удивляется Кикудзи, – только что подписан мирный договор с Советским Союзом. Проблема северных территорий наконец-то снята…

– Представляю себе, – говорит с сарказмом по-русски Виктор, – как обрадуются мои соотечественники. Особенно на Дальнем Востоке.

– Что? – спрашивает по-английски Виктора Кикудзи.

– Ничего, – отвечает ему по-английски Виктор.

Звонит телефонный звонок. Секретарша берет трубку и говорит по-японски:

– Офис Виктора Цоя. Да. Здравствуйте, господин атташе! Пожалуйста, подождите…

Она прикрывает трубку рукой, поворачивается к Виктору:

– Прошу прощения, Виктор. Звонят из советского посольства. Атташе по культуре просит вас с ним соединить. Что ему ответить?

Виктор смотрит на Кикудзи. Он немного удивлен. Может быть, действительно его стоит поздравить? Но с чем?

Кикудзи понимает взгляд Виктора по-своему.

– Я могу с ним поговорить, – предлагает японец.

Но Виктор уже принял решение…

– Нет, не надо, я сам, – он заинтригован этим звонком из посольства, делает знак секретарше переключить звонок и сам берет трубку. – Да, слушаю. Добрый вечер. Нет. Для меня это приятная неожиданность. Вместе с супругой?.. Хорошо. Выступить для детей? Чьих детей? Без проблем. Но это будет акустическое выступление. О деталях, пожалуйста, поговорите с моим менеджером. Это господин Кикудзи. Благодарю вас. Всего хорошего, господин атташе…

Он вешает трубку. Поворачивается к Акико:

– Ты хочешь попасть на светский раут в советском посольстве?

Акико изумленно поднимает брови.

– Горбачев приглашает нас на прием по случаю подписания мирного договора с Японией, – поясняет Виктор.

– А при чем здесь концерт?

– Концерт будет перед приемом для посольских детей. Так сказать, по-русски – в качестве шефской дружбы.

– Не понимаю. Что это значит?

– Не важно. Важно другое – что ты наденешь на прием?

– Не знаю, – улыбается Акико, – Это же особый случай. Дай подумать.

 

Они подъезжают к посольству на черном лимузине. На Викторе черный костюм и черные ботинки. Акико же предпочла традиционную японскую одежду. Небесно-голубое кимоно. Обувь гэта на толстой деревянной подошве. Ее черные волосы аккуратно убраны. Как и полагается японской женщине. Акико похожа на гейшу и сказочно хороша. Виктор не может оторвать от нее глаз:

– По-моему, мне следовало прийти сюда в костюме самурая…

– Мы и так с тобой прекрасно смотримся.

Дверь открывает водитель. У него фирменная фуражка и вид человека, который делает очень важное дело.

Виктор забирает из лимузина черный кофр с гитарой. К ним подходит атташе по культуре, уже немолодой дипломат, здоровается и говорит:

– Прошу следовать за мной. Ваш концерт мы можем начать через несколько минут…

 

Выступление проходит в актовом зале посольства. Последние запоздавшие зрители рассаживаются на свободные места. В зале присутствуют даже маленькие дети со своими родителями, но подавляющее число зрителей все-таки подростки. Они счастливы видеть почти рядом с собой легендарного Цоя. И в воздухе чувствуется эта атмосфера всеобщего обожания – кажется, что время вдруг повернулось вспять…

Виктор Цой стоит на авансцене с акустической гитарой.

Перед ним микрофон.

– В Токио я живу уже больше полугода, – говорит зрителям Виктор, – И мне здесь нравится. Правда, я очень мало говорю по-русски. Поэтому мне вдвойне приятно петь сегодня для вас на родном языке. Тем более что это будут песни, которые я давно не пел.

Он начинает вечер со стареньких «Алюминиевых Огурцов».

 

Кнопки, скрепки, клепки,

Дырки, булки, вилки…

 

В паузе между песнями Виктор отвечает на записки, пришедшие из зала, зачитывая вопросы вслух:

– «Расскажите о своих японских поклонниках. Чем они отличаются от наших?..» Они действительно отличаются от наших. Своей культурой, не в обиду нашим поклонникам в СССР будет сказано.

– «Будете ли вы сниматься в кино?..» Да, мне сделали такое предложение японские кинопродюсеры. Возможно, съемки начнутся уже этой осенью.

– «Простите за бестактный вопрос. Вы холосты?..» Нет, я женат, – говорит Цой и смотрит на Акико, сидящую в зале.

Еще одна песня. И новый ворох вопросов.

– «Ваша любимая японская группа?..» Это ОГНЕННЫЕ ДРАКОНЫ – группа, с которой я выступаю.

– «Виктор, что бы вы сделали, если бы были главой государства?..» Ну, не знаю. Я не хочу быть главой государства, я хочу петь. Поэтому давайте я вам лучше спою…

Теперь он поет «Восьмиклассницу»:

 

Ты любишь своих кукол и воздушные шары.

Но в десять ровно мама ждет тебя домой…

 

Вечером, после концерта, Виктора и Акико приглашают на банкет. В банкетном зале советского посольства в Токио много гостей. Светский раут по случаю подписания мирного договора с Японией предваряется речью Михаила Горбачева. Он говорит в микрофон:

– …нам предстоит принять очень важное политическое решение в отношении островов Шикотан и Итуруп. Для этого надо четко ответить на вопрос, кто тут больший патриот? Крики о распродаже, об унижении в связи с подписанием мирного договора с Японией – не что иное, как проявление квасного патриотизма, результат непонимания ситуации. Нам нужны три вещи: политическая стабильность, согласие и сотрудничество, продолжение реформ и выдвижение общенациональных интересов на первый план. Сотрудничество с Японией в интересах страны, для ее подъема – это и есть патриотизм.

Речь удалась. Все присутствующие в зале аплодируют стоя. Горбачев поднимает бокал с шампанским и провозглашает тост:

– За взаимовыгодное советско-японское сотрудничество!

 

После официальной речи все принимаются за еду. Виктор и Акико пьют шампанское, держась особняком от дипломатической тусовки. Но на них обращают внимание. Неожиданно к ним подходит Раиса Горбачева, жена Президента, в элегантном костюме изумрудного цвета. Ее сопровождает атташе по культуре. В руках Раисы Максимовны Цой замечает пластинку КИНО «Кончится лето», и это вызывает его удивление.

Супруга Горбачева, улыбаясь, протягивает Акико свою ладошку. Акико здоровается с Раисой Максимовной за руку, как принято у японцев, склонив в почтении голову.

– Какая красавица ваша жена, Виктор! – с восторгом говорит Раиса Максимовна Цою. – Очень рада нашему знакомству! У меня к вам просьба…

– Да, пожалуйста…

– Моя внучка Ксюша, оказывается, ваша большая поклонница.

– !?

– Перед отлетом из Москвы она наказала мне обязательно взять у вас автограф. К сожалению, Ксюша не смогла с нами приехать в Японию – учится в балетном... Подпишете?

– С радостью, – говорит Виктор и ставит автограф:

«Юной балерине Ксюше Горбачевой. Удачи! Виктор Цой».

Потом Раиса Максимовна знакомит Виктора с супругом, – они пожимают друг другу руки. Горбачев все еще находится под большим впечатлением от собственной речи, и никак не может переключиться на другую тему.

– Я убежден, что Курилы надо было давно возвращать японцам, – говорит Михаил Сергеевич. – Там больше сорока лет все в разрухе… А теперь процесс пойдет – начнутся японские инвестиции, мы только выиграем от этого дела. Предлагаю выпить…

– …за удачу? – говорит Цой.

– За удачу в наших делах! – подтверждает Горбачев.

Все чокаются бокалами, и пьют шампанское.

Вот теперь можно поговорить и о другом.

– Что же вы Родину покинули? – спрашивает Виктора Горбачев.

– Ну, не знаю, у меня ведь здесь жена, мое творчество. На самом деле я не рвал связей с Родиной. Просто уехал на какое-то время. Да и паспорт у меня советский остался, я по-прежнему гражданин СССР…

Раиса Максимовна вспоминает выступление Виктора в молодежной программе «Взгляд». Это было давно, кажется, четыре года назад. Удивительно, что выступление Виктора смотрела сама жена генсека.

– О, это было что-то! Вы тогда так необычно говорили о кооперации и власти. Не запомнить вас было невозможно! – улыбается Раиса Максимовна.

– Да, было дело, – вежливо улыбается в ответ Виктор.

– Кстати, мне очень нравится эта ваша песня. Перестроечная. Про перемены…

– Вы ошибаетесь, Раиса Максимовна, на самом деле это сугубо личная песня.

– Возможно, но в контексте происходивших тогда в обществе кардинальных изменений она идентифицировалась именно так!

– Да, наверное, вы правы. Мне об этом, кстати сказать, многие говорили.

– Вот видите!

– Да, – подключается к диалогу Горбачев, – мне еще нравится ваша песня про эскадрон. Там, вроде, такие слова… «Мои мысли – мои скакуны, словно искры, зажгут эту ночь…»

– Ну, что ты, Миша! – возмущается Раиса Максимовна. – Это же песня Газманова.

– Да!? – искренне удивляется Горбачев, и, чтобы продолжить беседу, спрашивает Цоя: – А вам нравится Газманов?

– Гамзатов? – переспрашивает Цой.

Смеха ради он коверкает фамилию известного поп-певца.

– Нет, Газманов, певец Газманов.

– Не знаю такого певца. Я знаю только поэта Гамзатова.

К Горбачеву подходит посольский сотрудник:

– Михаил Сергеевич, через час – брифинг в пресс-клубе…

– Да-да, пора. Пора прощаться… – Вдруг, что-то вспомнив, Горбачев хлопает себя по лбу. – Да, чуть не забыл. Науменко просил передать вам привет.

– Кто? – недоуменно спрашивает Виктор.

– Михаил Науменко, мой советник по культуре. Он сейчас у нас в командировке в Швеции, изучает скандинавский опыт музыкального образования детей. Так, глядишь, лет через десять на Евровидении будут побеждать только советские конкурсанты. Что ж, прощайте! Будете в Москве, непременно заходите.

Все это похоже на легкий бред.

– Куда, простите? – опешив, спрашивает Цой.

– Ну, разумеется, в Кремль, – говорит Раиса Максимовна и протягивает ему визитную карточку. – Обязательно заходите вместе со своей очаровательной супругой.

 

Токио. 21 июня 1992 года

 

Виктор дома. Он сидит за монитором и редактирует английский текст под заголовком: «Screenplay of The Black Square Romance»[1].

Начало текста таково:

 

When everything had been prepared for a sleep which means that the teeth had been brushed and some parts of the body had been washed and the clothes were lying shapeless on a chair near a bed, He lied down on a blanket and started watching rough spots of a ceiling that hasn’t been whitewashed for a long time. It was quite a usual day that consisted of a couple of meetings, a couple of caps of coffee and some guests with a wholesome but not really interesting chat in the evening. Having remembered this, He skeptically smiled and then yawned loudly, automatically covering his mouth with a hand. Then his thoughts turned more exalted way and He suddenly asked himself: “What do I have?”[2]

 

Акико подходит к Виктору сзади, и, обняв его, прижимается щекой к его спине:

– С днем рождения, любимый!.. Что ты делаешь?

– Сочиняю киносценарий.

– О чем?

– О молодом человеке, который пытается перехитрить судьбу.

 

Закончив работать над сценарием, Виктор разворачивает бумагу, в которую завернут подарок от Акико – это книга в прекрасном переплете с золочеными иероглифами.

– Сможешь прочитать? – спрашивает Акико.

Виктор кивает головой и читает по складам:

– И-но-у-э Я-су-си…

– Молодец. Иноуэ Ясуси – выдающийся писатель современности. К сожалению, в прошлом году он умер. Роман называется «Сны о России».

– «Сны о России»? Знакомое название, где я его мог слышать?

– Не знаю, я тебе о нем раньше не рассказывала. Это роман о первых японцах, побывавших в России времен Екатерины Второй. Надеюсь, тебе понравится… Я желаю тебе, чтобы твой следующий сценарий был написан на японском!

Виктор целует Акико.

– Кстати, еще есть бонус! – ласково шепчет Акико.

На кухне Виктора ждет праздничный торт. Когда он задувает свечи, Акико держит торт в руках. Этот торт она приготовила сама. Свечей ровно тридцать штук. Виктор задувает их не сразу, растягивая удовольствие, ему нравится наблюдать за Акико – она как всегда прекрасна. Да еще прекрасно готовит. Потом они садятся за стол.

– Умница, – говорит он по-русски, сделав глоток чая из чашки, и с улыбкой добавляет: – Мало того, что умница, еще и готовить умеешь.

– Что такое умниса? – спрашивает по-русски Акико.

– Не что, а кто, – отвечает Виктор, – умница – это ты!

 

Токио. 14 августа 1992 года

 

Следующее выступление группы запланировано во Дворце спорта «Будокан».

Еще задолго до начала концерта на фронтоне здания повешен огромный плакат – реклама концерта поставлена на широкую ногу. Все продумано. До мелочей. Все билеты проданы. И в назначенное время зал быстро наполняется людьми. Виктор и Акико наблюдают за зрителями в зале из-за кулис. Зал снова набит битком. Как и в прежние времена.

– Дали объявление, что концерт начнется через пять минут… – предупреждает Виктора Кикудзи.

– Дамы и господа, встречайте – Виктор Цой и ОГНЕННЫЕ ДРАКОНЫ.

Музыканты выходят на сцену под рев толпы. Последним уже под звуки интерлюдии медленно появляется сам Виктор. Сцена залита ярким светом. В зале творится что-то невообразимое, публика устраивает Цою долгую овацию. Это успех. Очередной успех.

Больше всех счастлива Акико. Она стоит за кулисами и плачет.

У Виктора, ее Виктора, такое счастливое лицо…

Он поет свою новую песню.

На японском…

 

Пригород Токио. 15 августа 1992 года

 

По японским дорогам приятно проехаться с ветерком. Красный кабриолет «Тойота» легко выжимает 170, и это не предел. Город остался далеко позади. Виктор сегодня за рулем. Он в черных очках, его длинные волосы развеваются на ветру. Рядом сидит Акико. В машине работает приемник, диктор рассказывает о вчерашнем концерте в «Будокане», и Акико внимательно слушает диктора. Она должна слышать, что говорят о Викторе.

– В прошедший уик-энд Виктор Цой и ОГНЕННЫЕ ДРАКОНЫ дали аншлаговый концерт в спорткомплексе «Будокан». Промоутеры столкнулись с проблемой, – им пришлось выпроваживать сотни малолеток, желавших купить билеты. Но билетов в продаже уже не было. Из-за беспорядков, вызванных безбилетниками, гражданской полиции пришлось применить силу. Впрочем, на самом концерте обошлось без инцидентов.

На этой недели у Виктора Цоя и ОГНЕННЫХ ДРАКОНОВ начинаются национальные гастроли. В общей сложности концерты посмотрят 250 тысяч человек. Практически во всех городах Японии билеты на шоу уже проданы.

Осенью после окончания тура Виктор Цой начнет съемки полнометражного фильма. Рабочее название картины «Романс „Черный Квадрат“», вызывающее чисто русские ассоциации, конечно же, ни к чему не обязывает его продюсеров… Съемки начнутся в Нагасаки и затем продолжатся в Киото и Токио. Виктор Цой в этом проекте выступит сразу в четырех ипостасях – сценариста, режиссера, актера и композитора. Не это ли наивысшая точка его самореализации в Японии? Нам остается только одно – пожелать ему удачи!

Это вершина. Такое дано не каждому. Акико улыбается своим мыслям.

– Ты всего достиг, Виктор, – говорит девушка и не слышит ответа.

Наверное, всему виной скорость. Он слышит Акико, но не может ей ответить. Не сейчас. Акико слишком торопится. Чуть позже. Его пальцы крепче вцепляются в руль…

Только не сейчас…

Собака стоит на пригорке. Собака одна – без стаи. И он ее где-то видел. Много раз. На других дорогах, других пригорках, под другим солнцем другой страны. «Тойота» еще летит вперед. Но Виктору кажется, будто машина стоит на месте. А собака, словно в замедленной съемке уже бежит с пригорка вниз. Все быстрей и быстрей. Нужно ударить по тормозам. Но машина слушается не сразу – она вообще очень непослушна, эта машина. А говорили – японская техника. Подошва ботинка влипает в педаль тормоза.

– Виктор, что с тобой? Виктор…

А может быть, он уже не в машине?

Как легко потеряться. Во времени. И в пространстве. И почему так громко кричат люди? Не люди – зрители. Можно тронуть рукой кулисы, чуть расширить щелочку, и увидеть, как в зале творится что-то невообразимое. Еще секунда – и он выйдет на сцену…

А вместо этого он почему-то рвет фотографии. Вынимает из сумки и рвет фотографии. Ему нужно на сцену, а он тщательно рвет фотографии. И вообще перед ним вовсе не сцена, а темное небо и звезды. Он в воздухе, и стюардесса уже объявляет посадку.

Где? В Токио? В Киеве? Или в Москве?

– Акико?

Теперь он совсем не слышит ее голоса.

А самолет уже вовсе не самолет, а поезд «Москва – Таллин», и пора выходить из вагона, об этом ему говорит улыбающийся Каспарян, нужно брать гитары и выходить из вагона. Но гитары Виктора нету. Он растерянно осматривает купе и вдруг вспоминает, что разбил гитару о стену. Не сегодня. И не вчера. А в далеком будущем. В пустой московской квартире. Там будет много пустых бутылок. И не будет музыки…

Но сегодня это не страшно. Сегодня он увидит стоящую на перроне Акико. Виктор уверен, что он обязательно увидит Акико, а потом она обязательно придет к нему в номер. И они будут гулять по ночному Таллинну, а потом снова встретятся, и он уедет с ней в чудную страну Японию. И снова будет музыка. И ОГНЕННЫЕ ДРАКОНЫ. И смешной Михаил Сергеевич, который путает Цоя с Газмановым. И черт с ней, с гитарой. Он купит новую. Главное, чтобы на дорогу опять не выскочила собака. Как тогда, в его прошлом, у поворота, за которым, наверное, целую вечность летит навстречу его машине «Икарус»…

– Акико…

– Ты всего достиг, Виктор.

Это неправда. Нет…

 

Тукумс. 15 августа 1990. 12:28

 

Сто тридцать на «Москвиче» – это слишком много. А, впрочем, дело не в скорости. Эта собака появилась слишком внезапно. И тормозить уже поздно, но нога сама вжимается в педаль тормоза. Можно попытаться свернуть. Хотя машина уже живет своей жизнью. И машине бесполезно объяснять, что впереди еще будет целая куча времени, и еще многое можно успеть.

Сейчас времени нет.

Машина, потеряв управление, летит по встречной полосе.

И можно успеть только одно – поднять голову и увидеть яркий свет в салоне «Икаруса». А еще лицо водителя, которое кажется белым. Совсем белым. И снова яркий свет в салоне «Икаруса». Или он только кажется ярким?

Секунда – и машина летит в кювет, а мир погружается во тьму.

– Я люблю тебя, Виктор…

Наверное, они когда-нибудь будут сказаны…

…эти слова.

 

Алма-Ата. 15 августа 1990 года

 

Это даже не сон – забытье.

Рашид Нугманов лежит с открытыми глазами на диване в своей собственной квартире. Его глаза открыты. А мысли – далеко. Звенит будильник. На часах 9 утра. Рашид нажимает на кнопку будильника. Какое-то время он просто лежит на спине и смотрит в потолок. Потом встает, идет мимо комода, на котором стоят сразу три телевизора – один большой, второй, рядом, поменьше, и третий совсем миниатюрный, он стоит на корпусе большого. Все телевизоры работают. На экране большого идет черно-белая хроника, и диктор рассказывает историю заместителя Гитлера по партии Рудольфа Гесса. О чем идет речь, Рашид понимает не сразу. Он присаживается в кресло. Вглядывается в экран. Какое странное кино. Вот какой-то мужчина садится в кабину военного самолета – наверное, это и есть тот самый Гесс. Кадр прыгает – старая съемка вообще не отличается качеством. Потом этот же мужчина сидит в зале Нюрнбергского суда – эти кадры Рашид видел уже не раз. Потом вдруг невесть откуда появляется белоснежная вершина Фудзи и мчащийся по широкому автобану мотоциклист…

Рашид трясет головой. Может быть, он все-таки спит?

Странная передача. На экранах других телевизоров рябь. А здесь – бесконечное мельтешение и странные люди, говорящие о странных вещах. Пред глазами снова появляется немного потрепанное лицо заместителя фюрера. Теперь он в тюрьме Шпандау. Но Гесс совсем не похож на Гесса. А голос диктора за кадром – на голос диктора…

– 10 мая 1941 года в 17 часов 40 минут заместитель Гитлера Рудольф Гесс взлетел с аэродрома фирмы «Мессершмит» близ города Аугсбурга на двухмоторном истребителе «Ме-110». В 22 часа 15 минут Гесс покинул самолет и на парашюте приземлился в Шотландии, где сдался в плен. В 1946 году международный трибунал в Нюрнберге приговорил Гесса к пожизненному заключению. Гесс находился в западноберлинской тюрьме Шпандау вплоть до 18 августа 1987 года – дня своего самоубийства.

Передача окончена.

Нугманов идет на кухню, включает газ, ставит на плиту чайник со свистком. Потом принимает душ. Вскоре вскипает чайник. Его отчаянный свист заставляет Рашида выключить душ и вернуться на кухню. Какое-то время он с потухшими глазами сидит на кухне. Один перед дымящейся чашкой с чаем. Его мысли снова далеко. Ему кажется, он слышит голос. Ему кажется, ему знакомо имя этой девушки. Он легко узнает язык – это японский. Легко понимает смысл.

– Я люблю тебя, Виктор, – говорит Акико…

 

Эпилог

 

– Виктор мне постоянно снится все эти годы, – говорит Рашид Нугманов, – меня часто спрашивают, почему я до сих пор не снял про Виктора кино. Сначала я собирался. Но все же не смог. Делать картину о человеке, который был по-особому близок тебе, очень трудно. В конце концов, я решил так: если сниму фильм о нем, то я для себя его убью... – Длинная пауза. – Виктор для меня просто куда-то надолго уехал. Я думаю, что на том свете мы все не раз повстречаемся друг с другом и, наконец-то, поймем, где истина.

 


[1] Сценарий «Романс „Черный Квадрат“» (англ.)

[2] …Когда подготовка ко сну была завершена (зубы почищены, тело вымыто, а одежда брошена на спинку стула), он лег на одеяло и начал разглядывать грубые пятна на потолке, который, видимо, долго не белили. Завершился еще один обычный день, состоявший из пары скучных встреч, пары чашек кофе и гостей, занимавших его оригинальной, но не слишком интересной беседой вечером. Вспомнив все это, он скептически усмехнулся и громко зевнул, автоматически прикрыв рот ладонью. Затем его мысли перешли в иное русло и он вдруг спросил себя: «Что у меня есть?» (англ.)


Скрыть

Читать полностью

Скачать